Марина Сойта – В плену у травмы. Как подружиться со своим тяжелым прошлым и обрести счастливую жизнь (страница 29)

Я хочу отметить, что уже не помню того, о чем помнила еще 12 лет назад. Мамины горькие описания отца канули в Лету бездонной диссоциативной амнезии, и доступ к ним открыт лишь благодаря нашей с сестрой переписке тех времен. Мы обменивались этими фразами, находя друг в друге печальный отклик узнавания. Моя память стерла и эти фрагменты…

Но я точно помню, как все те каникулы я беззвучно рыдала в ночной тишине. Я не хотела беспокоить бабушку с дедушкой и днем старалась не выдавать своего волнения. Я не понимала, как могу поговорить с ними об этом. Сейчас я думаю, что решение вести себя как ни в чем не бывало тоже могло быть результатом контакта с имплицитными воспоминаниями. У сестры в памяти есть смазанная сцена: как она спрашивает у бабушки «А где папа?», а та в ответ начинает горько плакать. Возможно, мы не хотели причинять ей боль этими вопросами – причинять боль тому уникальному значимому взрослому, который не причиняет боли нам, – и мое взрослое тело помнило об этом. Но мое сознание поддерживало версию «я не хочу их беспокоить».

Несколько лет назад я точно была готова честно поговорить с дедушкой и бабушкой – «зайцами», как я их называла (а они звали меня «лисенок») – о прошлом нашей семьи. Но их здоровье было уже настолько хрупким, что мне было страшно начинать этот диалог.

Разговора между лисенком и зайцами так никогда и не случится. Они ушли из жизни, когда мне было 30 лет, – за одну неделю я потеряла двух моих самых любимых людей. Тех, кто дарил мне мгновения безопасности своей любви. Теперь они лежат на расстоянии вытянутой руки друг от друга, как и всегда ложились перед сном, – теперь их сон вечен, и они навечно рядом.

Каждый день тех каникул я привычно изображала безупречную нормальность.

Каждую ночь тех каникул я открывала глаза кошмарам осознания.

Узнать правду было важно, но оказалось, что знания могут быть суровыми палачами спокойствия. Оказалось, что знания могут истязать и пытать. Оказалось, что истинная история моей семьи полна горьких тайн, которые прятались за желанием забыть о боли, за желанием защитить себя и детей, за желанием стереть то, что не вписывалось в идеальный семейный образ, за желанием, в конце концов, выжить.

Многие друзья отца не знали о том, как прошли последние годы его жизни, вплоть до моего разговора с ними. Мама не делилась с ними этим, да она и не знала всего, ведь все контакты с его семьей были оборваны. Я рассказала им лишь малую часть подробностей – их реакция была слишком эмоциональна, и, честно говоря, я не хотела выдерживать ее.

Некоторые из них почувствовали глубокую вину – за то, что не были рядом. За то, что они даже не пробовали предотвратить трагичную развязку его судьбы. За то, что он был так одинок последние годы своей жизни.

Я знаю, что они просто пытались справиться с тяготами того времени и своих собственных драм, занятые своими семьями, своими детьми, своим выживанием.

Но мне горько, что волна неблагополучия 1990-х смогла захлестнуть и их дружбу…

Мне горько, что он был так одинок.

Мне горько, что единственным человеком, который пытался его поддержать, была его сестра – моя тетя, до сих пор не простившая себя за то, что не смогла ему помочь.

Она тоже пыталась выжить. Она писала свою историю, и я не виню ее.

Каждый из нас несет ответственность за свою жизнь. Ответственность за жизнь моего папы принадлежала только ему.

В его смерти никто не виноват.

Если вы переживаете суицид кого-то из ваших близких, я прошу вас прислушаться ко мне. Вы не виноваты. Вы сделали все, что могли сделать на тот момент. И да, возможно, сейчас вы думаете, что могли сделать больше. Могли быть внимательнее. Могли быть теплее. Могли оказать поддержку. Могли быть более уязвимыми. Могли задать какие-то вопросы, которые – теперь уже навсегда – остались без ответов. Могли что-то изменить…

И если бы у вас был шанс вернуться в прошлое – я знаю, что в чем-то вы бы поступили иначе. Но нам необходимо признавать наши ограничения. Наше время имеет лишь одно исключительное направление: оно неуклонно и беспощадно идет навстречу будущему. Мы не можем вернуть прошлое. Жизнь идет своим чередом, и нам не дано знать всего. И мы никогда не узнаем – даже если бы мы сделали все совершенно иначе, привело бы это к другому результату? К другому концу? К другой развязке?

Наше прошлое находится за пределами зоны нашего влияния – и тем более зоны нашего контроля.

Сделайте глубокий вдох и повторите за мной: «Я не виноват. Я делал все, что мог делать в то время, – с теми знаниями, которые у меня были. Я не виноват. Я не виноват. Я не виноват».

И если вы переживаете в ответ на эти слова сильное сопротивление, если вас поглощает безжалостная вина, если вы яростно отрицаете свои ограничения – полагаю, вы имеете дело с самыми тяжелыми чувствами: беспомощностью и бессилием.

Вы не одни в этих чувствах. Я рядом с вами. Представьте, что я – возможно, совершенно незнакомый вам человек – тихо и мягко говорю вам прямо сейчас: «Ты не один. Ты не виноват. Чувствовать бессилие – это сложно, но ты можешь его вынести. И я буду рядом, пока ты будешь переживать это чувство».

Представьте, что я просто присутствую рядом – и, если вы этого хотите, мягко касаюсь вашей руки, нежно глажу вас по голове, приобнимаю вас. Представьте, что я медленно и уверенно повторяю вам: «То, что ты чувствуешь, – это так больно и сложно. Но ты можешь это вынести. Ты можешь с этим справиться. Ты не представляешь, насколько сильным ты можешь быть. Ты не представляешь, какой ты храбрый человек. И ты не виноват, как бы ты себя ни винил. Ты не виноват…»

Представьте, что вы просто позволяете себе чувствовать – и что рядом есть тот, кто готов вынести любые ваши эмоции. Это нормально – чувствовать то, что вы чувствуете прямо сейчас. Я рядом с вами, через что бы вы ни проходили. Я рядом с вами, что бы вы ни чувствовали. Я готова разделить ваши самые темные и мрачные переживания.

В этом мире есть человек, которому не все равно. Вы не одни. Надеюсь, теперь вы знаете это.

Есть вещи, которые мы можем контролировать:

• наше поведение;

• наш выбор;

• то, на чем мы фокусируем свое внимание;

• то, куда вкладываем свое время.

Есть вещи, на которые мы можем влиять:

• наше здоровье;

• наша карьера;

• наша финансовая свобода;

• наши отношения с другими людьми.

Но также есть вещи, которые находятся за пределами зоны нашего влияния – и тем более зоны нашего контроля:

• наше прошлое;

• наши утраты;

• время, неуклонное идущее вперед;

• первичная реакция нашей нервной системы, основанная на стремлении организма к выживанию;

• многие заболевания;

• другие люди: их поведение, их выбор, их изменения, их мысли, их чувства, их решения и последствия этих решений.

Все это находится за пределами зоны нашего влияния и контроля. Даже если мы имеем дело с последствиями решений других людей…

Чем больше мы вкладываем свое драгоценное время в то, на что мы не можем влиять, тем меньше у нас остается времени на себя, на свои перемены, на свои ценности, на свое благополучие.

Учитесь различать эти сферы.

Мне предстояло пройти через разные чувства. День за днем в общении с семьей отца я приобретала разные знания.

Знания о том, за что я буду винить его и маму.

Знания о том, за что я буду ненавидеть их.

Знания о том, за что я – наконец – буду прощать их.

Знания о том, о чем я буду сожалеть.

Знания о том, о чем я буду скорбеть и горевать.

Знания о том, что я найду в себе силы принять…

Меня поразила история последних лет его жизни. Поразило его стремление разрушить себя. Он приговорил себя задолго до своего суицида. «Я пропал, понимаешь, – я уже не спасусь», – за год до смерти сказал он своей сестре.

Я была в ужасе от деталей, связанных с его смертью.

Я была в ужасе от того, что он выпивал. Психиатры, которые лечили его, в один голос твердили, что не встречали такого злокачественного течения алкоголизма.

Я была в ужасе от того, что он неоднократно пытался покончить с собой. Я представляла, как он пытается завершить свою жизнь, лежа на могиле у своей бабушки и вскрывая себе вены (эта попытка суицида провалилась, и он выжил).

Я была в ужасе от того, что последние дни своей жизни он голодал.

Я была в ужасе от того, что он был наедине с истязающими его тело и дух галлюцинациями.

Я была в ужасе от того, что он в конце концов повесился.

Я пыталась прочувствовать его боль. Понять его. Узнать его версию правды.

Думаю, папа был в глубочайшей депрессии, спровоцированной семейным кризисом и социально-экономическими переменами. Он, как и многие в таком состоянии, пытался справиться с ней с помощью алкоголя – антидепрессанта и анксиолитика в одном флаконе. Жаль, что алкоголь – это избегающая копинг-стратегия, которая в долгосрочной перспективе ведет лишь к разрушению.

Папа был пленником болезненной привязанности к моей матери, не находя в себе сил отпустить эту связь. Не находя в себе сил принять реальность, в которой она не хотела быть с ним. Не находя в себе сил нести ответственность за двоих людей, которые любили его, – маленьких детей, которых он бросил, – если называть вещи своими именами.

Он отвергал свои отцовские обязанности, предпочитая трагедию своей нездоровой любви. «Как бы я ни пытался добиться чего-то или стать кем-то – я ей не нужен», – говорил он, не находя в себе сил согласиться с этой болезненной правдой, не отступая от этой истории и не давая шанса – ни себе, ни нам – на счастливое будущее, пусть и без этих отношений.