Марина Сойта – В плену у травмы. Как подружиться со своим тяжелым прошлым и обрести счастливую жизнь (страница 19)

Комплексная травма сложна. Экстремальные обстоятельства требуют экстремальных мер[17].

Возможно, самым сложным для кого-то из вас будет взглянуть с этого угла на суицидальное поведение – будь то суицид кого-то из ваших близких или ваши собственные паттерны. Если мы позволим себе взглянуть на это как на изобретательную попытку справиться с болью или пережить ее единственным доступным способом (17, с. 189), если мы сможем валидировать, что суицидальные наклонности успешно приносят облегчение, хоть и парадоксальным образом, мы можем начать сотрудничать с той частью нас, которая стремится защитить организм от разрушения, разрушая нас.

Или же сделать шаг к принятию нашего горя, связанного с утратой. Этот взгляд помог мне посмотреть иначе на историю моих потерь. Я смогла увидеть, что суицидальность – это тоже стремление к выживанию. Пусть и ценой разрушения.

Это сложно – но это возможно.

В конце второго курса я попыталась что-то поменять и завязать отношения с одним из моих бывших одноклассников, К. Как я упоминала выше, в школе я держалась двоих парней – я уже нарисовала для вас эскиз отношений с И., история же с К. будет гораздо взрослее и красивее, но целостно мы вернемся к ней позже. Я не смогла остаться с ним, хотя К. предлагал мне здоровые отношения, полные света первой настоящей юношеской влюбленности и заботы, – и я испугалась. В ужасе я отказалась от этой идеи, чем разбила его сердце и сделала его гораздо более циничным и жестким человеком (по его же словам).

Чтобы избавиться от страха и ненужных мне размышлений о правильности этого решения, я включилась в полуреальные отношения с однокурсником. Он казался мне золотым мальчиком, я звала его «преппи», мы катались на его «Порше», смотрели мультики в коттедже его родителей и проводили ни к чему не обязывающее время вместе.

Блеск его жизни был лишь отражением обеспеченности его семьи, за которой скрывалось их полнейшее безразличие к нему.

Он был человеком, который поддерживал меня, когда я узнала правду о своем отце, – он держал меня за руку, когда я делилась своей историей на групповой терапии, куда мы ходили вместе с ним.

Он был человеком, которой резко критиковал меня за употребление амфетамина.

Он был человеком, который спустя несколько лет после университета попал в реабилитационный центр в связи с наркотической зависимостью.

Он был человеком, который впервые сказал мне, что я могу понять его, потому что тоже была зависима, – и это вызвало во мне массу сопротивления на тот момент, ведь все это время я видела три года употребления наркотиков не иначе как некое баловство.

Он был человеком, смерть которого (предположительно, это была намеренная передозировка – то есть суицид) была одним из сложнейших для меня событий, осмысление которого подтолкнуло меня к радикальным переменам в моей жизни.

Он был человеком, которому я так и не смогла помочь.

Сразу после нашей последней с ним встречи летом 2016 года, когда он вышел из рехаба, я написала ему письмо. Оно было таким:

«Знаешь, что я всегда думала о тебе? Ты красивый мужчина, и в тебе есть эта хэндсомная штука, от которой пищат все первокурсницы. Пусть это не будет двусмысленно, я про то, что зовут харизмой. Когда ты захочешь и даже когда не стараешься. А сейчас я думаю главным образом о другой составляющей, о твоих мозгах – ведь я пищала именно от них! И от того, как магически тебе идут слова на ум и как ты можешь ими пользоваться. И от того, что от твоей ловкости мысли все могут облопаться от зависти.

И я пишу тебе не в духе “Хэй, взбодрись, и все получится”. Я пишу тебе в духе “Два года не определяют тебя”. Они дополняют, что-то добавляют, но в целом ты – это самость, а твоя самость – уникальная и одна из самых моих любимых. И это безудержное одиночество, которое, кажется, привет от твоей мамы, – это же из детства, и, может быть, пусть оно там и останется? Ты можешь и сам по себе. Я знаю, что у тебя есть много возможностей, ресурсов и потенциалов. Я знаю, ты в силах сказать себе, что ты сумеешь устоять. Насладиться этими паршивыми двумя годами и забыть о них.

И еще: я не знаю, как называется то, что у нас есть, это не любовь, я не хочу за тебя замуж, не хочу от тебя детей и прочее, прочее. Ничего из общепринятых определений отношений мужчины и женщины, и дружбы, и, я не знаю, всего. В университете я убегала из своих отношений с другими к тебе, и мое стремление украсить все романтическим флером немного все запутывало и усложняло. Но если отбросить всю эту романтику, сейчас я просто знаю, что ты мой близкий человек и помог мне в грустные и тяжкие времена, когда я справлялась с болью от ситуации в семье. Наверное, такие моменты помнятся всю жизнь? И я знаю, что мне не все равно, как сложится твое будущее. Я бы очень хотела, чтобы ты был счастлив.

Все эти часы после нашей недолгой в общем-то встречи мне физически плохо. К чему я это говорю? К тому, чтобы ты понял – ты не один, и есть конкретно я, я, Марина, и я за тебя переживаю. Не знаю, как тебе это поможет, я не могу быть частью твоей повседневности, ни тебе, ни мне этого не нужно, это не наш вариант. Я просто надеюсь, что это будет маленьким огонечком, который в тяжелые времена сможет чуток осветить твой внутренний мир. Такое знание о нас.

Пусть наш с тобой день в Лиссабоне не будет туманным обещанием из тех, что так и остаются в тумане».

Он ответил мне:

«Давно я не слышал таких крутых слов. Ты меня сильно приободрила. Я по-любому сделаю все нормально, и ты еще порадуешься за меня. Спасибо, моя хорошая».

Больше я никогда с ним не разговаривала. Наш день в Лиссабоне так и не стал реальностью – он скрылся в дымке зависимости. Спустя полгода моего друга не стало. Травма поглотила его, и теперь он свободен от своих переживаний.

Когда я думаю о нем, я говорю с ним. И мои самые частые слова ему – «надеюсь, тебе сейчас легко». Надеюсь, смерть принесла ему то облегчение, которого он не смог обрести в жизни.

Я знаю, что книга, которую я пишу, не может быть панацеей. Мои слова не стали чем-то целительным для моего друга. Но я точно знаю, что кому-то из вас они могут помочь. И если эта история станет хотя бы для одного человека тем ответом, который сможет удержать его в этой жизни и даст ему сил на еще один шанс попробовать изменить свою судьбу, – я буду очень счастлива.

Эта глава называется «Побег». Мой друг так и не смог убежать от своих травм. И я не смогла. Наверное, потому что это невозможно. Избегание как последствие психической травмы распространяется на телесные ощущения, аффекты, мысли, желания, потребности, формы поведения, отношений (9, с. 238). Нашему организму кажется, что так он помогает нам спасаться. Но, застревая в этом избегании, мы не способны увидеть, что мир вокруг уже изменился – и что стратегия выживания шаг за шагом превратилась в стратегию саморазрушения. Разрушая себя бегством, мы не удаляемся от своей боли, мы лишь множим ее.

Дорога моего преппи закончилась пропастью. Я же продолжаю идти. Но разница лишь в том, что из своей пропасти я выбралась с помощью жизни; а он выбрался с помощью смерти.

Я уже говорила, что весьма фаталистична в отношении своей судьбы. Недаром одним из моих любимых школьных произведений был «Герой нашего времени» Лермонтова – именно оттуда я узнала слово «фаталист».

То, что я выползла из глубокой ямы, в которой пребывала, результат стечения многих обстоятельств. Как ни горько это признавать, смерть моего друга входит в число этих событий.

Двойственная осознанность

Давайте попробуем связать все те концепции, которые мы разобрали выше.

Теория структурной диссоциации предложила объяснение модели расщепления личности, которая связана с травмой. В травмирующей среде нормальное и продолжающее жить обычной жизнью «я» ребенка (обучающийся мозг), управляемое левым полушарием мозга, внешне продолжает жить (ходит в школу, участвует в отношениях со сверстниками, читает, исследует природу и т. д.). В это время «эмоциональные части» (которыми управляет «выживающий мозг»), выполняющие функции животной защитной реакции: бей, беги, замри или сдайся / подчинись, одновременно мобилизуются перед лицом следующей ожидаемой угрозы или опасности (1, с. 732). Постепенно эти части личности, ВНЛ и АЛ, все больше отдаляются друг от друга.

В литературе, связанной с обсуждением диссоциации, существует множество разных наименований для внешне нормальной личности и аффективной личности. Мы уже ознакомились с терапией внутренних семейных систем, которая предлагает нам использовать термины «Я», «Изгнанники», «Менеджеры» и «Пожарные». Вы наверняка слышали про «взрослую» и «детскую» часть. Янина Фишер, одна из ключевых фигур по работе с травмой в современной практической терапии, предлагает использовать термины «часть личности, продолжающая нормальную жизнь» и «связанные с травмой части личности». Как бы мы их ни называли, главная идея исцеления состоит в следующем: в том, чтобы помочь нам восстановить связи между этими частями.

Нейробиологические исследования показали, что единственный способ изменить свои чувства – это осознать свои внутренние ощущения и научиться дружить с тем, что происходит внутри нас (2, с. 229). Мы можем делать это разными способами.