Марина Сойта – В плену у травмы. Как подружиться со своим тяжелым прошлым и обрести счастливую жизнь (страница 21)

Существует миллиард «если бы», которые я могу озвучить:

• А если бы моя бабушка была чуть менее гиперопекающей?

• А если бы мой дедушка был чуть более ласков со своими детьми – таким, каким он был с внуками?

• А если бы моя мама была чуть менее импульсивна?

• А если бы мой папа был чуть более стрессоустойчив и предприимчив?

• А если бы не было перестройки или она бы прошла менее разрушающе для камчатской геологии?

• А если бы мы с сестрой дружили в детстве?

• А если бы…

Фантазирование – это защитный механизм, относящийся к реакции на стресс «замри». Временами это приносит нам облегчение. Для детей, живущих в мире травмы, возможность погрузиться во Вселенную фантазии может быть единственным способом найти расслабление.

И это может быть одна и та же фантазия – своего рода антитревожный ритуал, реакция бегства и замирания в одном флаконе. Именно поэтому я, будучи ребенком, навязчиво переслушивала одну и ту же музыку, пересматривала одни и те же фильмы (во втором классе я училась во вторую смену и, когда у меня было свободное утро, смотрела фильм «Ноттинг Хилл» с Джулией Робертс и Хью Грантом – весь учебный год, снова и снова), перечитывала одни и те же книги, раз за разом, особенно «Гарри Поттера».

Но если уход в мир грез для ребенка временами единственное доступное для него лекарство, то чрезмерное бегство в мир фантазии для взрослого – это опасный ритуал, способный стереть надежду на исцеление. Способный украсть драгоценное время реальной жизни.

Это важно – сохранять трезвость.

Это важно – осознавать, что, будучи взрослым, вы живете в других условиях, и уход в фантазию – это копинг-стратегия, поддерживающая режим выживания, но не позволяющая вам переключаться на режим обучения и процветания.

Вы можете действовать иначе. У вас есть определенная степень свободы выбора. Вы можете заботиться о ребенке, который фантазирует, – вместо того, чтобы сдаваться своим детским защитам.

Амфетамин

Мои самые долгие университетские отношения были взаимно разрушительны. М. был внешне благополучен, но сильно травмирован; его семейная история вызывала крайне много горечи. Он не одобрил публикацию деталей этой истории, поэтому вам придется поверить мне на слово.

Нас влекло друг к другу. Травма была мощнейшим магнитом, который притягивал нас, и в этих отношениях все последствия моего детского опыта расцвели самыми печальными красками наркотической зависимости. Два потерянных человека, мы были связаны небезопасной, тревожно-избегающей привязанностью. Мы были словно околдованы деструкцией наших отношений. Мы жили в его квартире с наполовину снятыми обоями, не в силах закончить начатый ремонт; прогуливали пары; не спали ночами, принимая фен и называя это «праздником» – я даже наряжалась для таких вечеров.

Употребление амфетамина было моим единственным способом поговорить с ним.

Какое-то время после окончания этих отношений мне казалось, что это он был главным злом, главным зачинщиком принятия наркотиков, главным отрицательным персонажем, но, конечно, я была не права. В тот момент я уже была совершеннолетней – а значит, главным действующим лицом в своей жизни. И это я выбирала то, что приносило мне утешение – на том языке, на котором я могла его понять.

Я выбирала эту копинг-стратегию, я выбирала употребление, я выбирала саморазрушение, я выбирала этого человека рядом с собой.

Я выбирала его, потому что меня притягивал этот мир.

Я выбирала его, потому что мне тоже было проще говорить о своих переживаниях, когда я была под кайфом.

Я выбирала его, потому что мне нравилось, что после ночи с феном мне сутками не хотелось есть.

Я выбирала его, потому что, в конце концов, М. был симпатичным парнем, в котором было много хорошего.

И если быть честной, я начала употреблять еще до наших отношений – я пробовала разные галлюциногены (но они мне не нравились), пробовала кокаин, пробовала экстази, пробовала гашиш и прочее, прочее, прочее.

Он однажды написал мне: «Такое ощущение, что я связал тебя в квартире, привязал к себе и беспробудно накачиваю наркотиками, говоря, что никуда не выпущу… Ты хоть раз дала мне понять, что не хочешь? По-моему, наоборот. Я всегда спрашивал у тебя, хочешь ты или нет. И ты всегда говорила “да”».

И он был прав – мое разрушение было делом моих собственных рук. Моя избегающая часть пыталась помочь мне так, как она умела. Так, как она могла. Какое-то время это и правда работало, и первое время в наших отношениях я чувствовала эйфорию и драйв – их обеспечивала мне комбинация дофамина и норадреналина (их повышенная выработка была прямым следствием влюбленности и приема амфетамина). Ведь, как ни грустно это признавать, их воздействие на наше тело практически идентично. И я до сих пор не знаю, принимала ли я результат употребления фена за свою длительную влюбленность в М.

Среда, которая нас окружала, тоже внесла свои коррективы – в Академгородке было действительно много наркотиков. Сверхинтеллектуальность этого места будто способствовала поиску нестандартных способов снятия напряжения. Однако я хочу заметить, что среда вовсе не обязывает нас употреблять – мои друзья были «чисты», кто-то из них попробовал пару раз, и на этом их эксперименты закончились, а большинство и вовсе держалось в стороне от подобных увлечений.

Но сочетание моей травмы с этой средой, приправленное привязанностью к М., привело меня к трем годам жизни, окутанной наркотическим флером. Сначала это даже выглядело романтично – все мои любимые писатели как один употребляли (кто – алкоголь, кто – наркотики), и я отождествляла себя с ними, вдохновленная ореолом загадочности, который, как мне казалось, создавался вокруг меня.

Бедная, бедная девочка, – думаю я сейчас. Это была вовсе не загадочность, это был путь в пропасть.

Постепенно реальная жизнь начала вносить коррективы в юношеское восприятие этого образа жизни. У одного из друзей М. манифестировалась шизофрения вследствие злоупотребления, другого посадили на длительный срок за изготовление тяжелого наркотика, кто-то попал в программу реабилитации… Все это казалось уже не таким невинным, не таким задорным, не таким жизнеутверждающим. Постепенно это приобретало реалистичный оттенок и стало выглядеть тем, чем это было на самом деле, – разрушительным потоком, сбивающим с ног и, возможно, еще долго (или никогда) не дающим шанса на восстановление.

Мои последние курсы университета выглядели для меня так: в основном я училась, проводила время с М., встречалась с друзьями, пару раз в месяц употребляла по ночам, потом приходила в себя. Временами делала перерывы – когда ездила к семье. Это не было той зависимостью, в которой я и дня не могла прожить без фена. Но это определенно было постоянной частью моей жизни.

Сейчас я совершенно точно могу сказать, что была зависима не от наркотика как такового, но от этого состояния. Я искала его самыми разными способами: сначала через связи с парнями, потом через наркотики, дальше через жесткие ограничения в питании и, в конце концов, через трудоголизм. В этом многообразии деструктивных копинг-стратегий мы можем четко увидеть почерк комплексной травмы. Так сказать, беда не приходит одна. Всеми этими способами я настойчиво искала состояние, которое позволило бы мне почувствовать себя в безопасности – а быть в безопасности означало повышать уровень контроля.

В моем мире травмы действовало правило «ты спокоен не тогда, когда ты расслаблен; ты спокоен тогда, когда ты гипербдителен». Поэтому долгое время сохранение высокого уровня возбуждения любой ценой было моим способом успокоения себя. Мне нравилось, как я себя чувствую, если мой рацион за неделю составлял пару тысяч калорий – к таким экспериментам в питании я пришла после университета. Мне нравилось не только то, как я выглядела, – мне нравилось то, как я себя чувствовала.

Ограничение приема пищи при анорексии приводит к заглушению эмоций и чувств одновременно с подъемом энергии и улучшением самочувствия, вызванных состоянием кетоза (17, с. 192). Ограничения в питании давали мне чувство облегчения и энергичности, так же как и прием амфетамина. Пациенты со страхом расслабления употребляют подобные вещества для усиления ощущения контроля, силы или сохранения высокого возбуждения (17, с. 192).

Настороженность давала мне ощущение безопасности, и, когда я поняла, что могу усиливать это ощущение гипербдительности, я будто обрела чувство контроля, которое так искала. Но это был маятник, качающий меня из состояния гипервозбуждения в гиповозбуждение, – от фена я переходила к виски, частенько смешивая их, от недоедания – к перееданию, неосознанно помогая себе расслабиться.

Сейчас мне так жаль свой организм. Какое-то время назад я страшно на себя злилась: как ты могла так поступать по отношению к себе? Как ты могла допускать такое влияние на свое тело? Как ты могла? Почему ты не могла бросить этого парня и этот мир вместе с ним и бежать со всех ног в здоровую трезвую жизнь? Почему ты вообще в это пошла? Почему нельзя было быть нормальной? Просто учиться и наслаждаться университетскими годами, студенчеством, дружбой, учебой, легкостью этого времени?

Я до сих пор злюсь – но уже не на себя. Я чувствую злость, горечь, печаль. Эти чувства являются следствием принятия неизбежности происходящего.