Марина Серова – Тайна вещевого рынка (страница 2)

Последние два слова он произнес с придыханием, будто речь шла о смертельном диагнозе, который только что поставили ему самому, его детищу и всем его будущим планам разом.

– Репутация – это то, что украсть нельзя, ее можно только заработать или потерять. – Я отпила кофе, давая паузе поработать на меня. – Факты меня интересуют больше. Что случилось?

Он наклонился через стол, понизив голос до конспиративного шепота, хотя вокруг никого не было. Типичная реакция – если шептать, то проблема как будто становится менее реальной.

– Сегодня ночью в «Пассаже»… вандализм. Три бутика измазаны краской. Нарочно, цинично. Я… я даже не знаю, с чего начать.

– «Пассаж», – повторила я, делая вид, что припоминаю. – Это который вещевой рынок в корпусе старого завода? С лавками у входа и рядами с дешевым трикотажем сзади? Тот, что активно рекламируется как «новый формат»?

Он поморщился, как будто я назвала его ребенка некрасивым, и при этом абсолютно правдиво.

– Это современный торговый комплекс со смешанной концепцией. У нас есть и высококлассные бутики, и…

– То есть вещевой рынок с претензией и зоной для тех, кто готов платить за эту претензию, – уточнила я, отрезая поток корпоративной мути. – Страховка, полагаю, есть. Сама по себе финансовая дыра не главное… У страховщиков свои сроки, но они выплатят. Значит, дело не в деньгах. Или не только в них.

– В символике! – Он аж передернулся, и его плечи сжались. – И во времени! Через две недели День города, у нас запланированы мероприятия, приезжает пресса из области… А теперь это… это пятно! Нас выставят на посмешище как неспособных обеспечить безопасность! Арендаторы начнут паниковать, требовать скидок, расторжения договоров… Цепная реакция!

Он достал смартфон, руки дрожали так, что он едва не уронил аппарат на столик. Листал экран, искал что-то, и каждый его жест кричал о потере контроля. Наконец нашел и показал мне подборку: фотографии и выдержки с камер наблюдения.

Я взяла телефон. Качество среднее, камеры явно бюджетные, но суть ясна: темная, расплывчатая фигура в капюшоне у служебной двери, в руке – белый прямоугольник, похожий на карту-ключ.

– Чья карта? – спросила я, увеличивая изображение. – Потерянная? Списаная? Или действующая, из оборота?

– Охрана говорит – стандартная, служебная. Таких много, у всего персонала. Могла и потеряться, могли скопировать… Я не знаю!

– Скиньте мне все, что есть. Оригиналы записей, не скриншоты. И время на кадрах проверьте – не расходится ли с реальным.

На одном из кадров было видно, как темная рука в перчатке переливает что-то из канистры. Рядом на полу белый пластиковый ковшик. Обычный, хозяйственный. Мысленно поставила галочку: либо инвентарь уборщиц – тогда надо пробить по спискам, кто и когда брал, либо принесенный – тогда могли остаться отпечатки, но охрана к утру уже все затоптала.

– Сигнализация? – спросила я, продолжая листать.

– Сработала с запозданием. Сбой в настройках, говорят. Охрана приехала через двенадцать минут – никого.

На следующем кадре в руке фигуры блеснуло что-то тонкое, металлическое. Пластина для отжима. Значит, ключ мог быть и недействующим – просто открыл щель, а дальше работали отмычкой. Профессионал.

– Ничего не украл? – переспросила я. – Ни одной вещи, ни одного образца?

– Ничего! Только испортил. Ущерб предварительно оценивают в несколько миллионов, но… это же нелогично! Нормальный вор взял бы самое ценное и скрылся! Сумасшедший… сумасшедший бы устроил погром, разбил все!

Я пролистала дальше. Fiore di Pelle – итальянская обувь, дорого. Ювелирный. Салон вечерних платьев. Интересный выбор. Не дешевый трикотаж, не точки с фастфудом. Кто-то бил по премиум-сегменту.

Лицо Игоря Петровича стало землистым, цвета застоявшейся волжской воды в ноябре. Он сглотнул, и кадык дернулся, как поплавок на волне внутренней паники.

– Вы… вы думаете, это кто-то из наших? Из команды?

– «Наших» – это чьих? – спросила я, расчленяя вопрос. – Арендаторов, которые могли что-то не поделить? Вашей администрации, у которой могут быть свои счеты к руководству или друг к другу? Охраны, которую, как я понимаю по вашему взгляду, недавно меняли или увольняли? Давайте начистоту, Игорь Петрович, – продолжила я мягче, но без тепла. – Вы пришли ко мне не за тем, чтобы докопаться до сути любой ценой. Вы хотите не правды, а тишины и управляемого результата. Чтобы полиция формально поработала, страховая без проволочек выплатила и к Дню города «Пассаж» сиял как ни в чем не бывало и губернатор мог резать ленточку без задней мысли. Я же продаю правду. Полную. И если в процессе расследования всплывет, что ваш уважаемый арендатор или кто-то из вашей, как вы говорите, «команды» замешан в старых грехах, которые и привели к этой ночной выходке, я это не замну. Не позволю замять. Это мой профессиональный кодекс. Он дороже любого вашего вознаграждения. Плата за мою работу – шестнадцать тысяч в день плюс фактические расходы: кофе, бензин, взятки осведомителям – все по чекам. Аванс за три дня. Наличными. Согласны?

Он замер, оценивая не просто глубину ямы, в которую уже провалился, а ее геологию. Его взгляд метнулся к окну, к благополучной, солнечной уличной суете, словно ища там спасения, совета, одобрения. Не нашел. Только свое отражение в стекле – помятое, испуганное.

– Согласен. Только быстро.

Он судорожно раскрыл портфель, достал коричневый конверт и положил на стол. Я не стала его вскрывать и считать, просто сдвинула к себе, оценив толщину и вес. Примерно пятьдесят. Честно.

Прежде чем конверт отправился в карман, я достала из сумки два экземпляра договора – стандартный бланк, который всегда лежал наготове. Мы бегло заполнили графы, поставили подписи, и мой экземпляр лег рядом с конвертом. Формальности были соблюдены – теперь можно работать.

– Отлично. Теперь по делу, – начала я, складывая руки перед собой. – Мне нужны цифровые копии или четкие фотографии списков всех, у кого был или есть доступ к служебным зонам, ключам, кодам от сигнализации, паролям от служебных дверей. Журналы пропусков за последний месяц, а лучше два. Данные по всем уволенным за последний год – охрана, администрация, технические специалисты, уборщицы. Фамилия, должность, причина увольнения, если известна. И контакты пострадавших владельцев бутиков.

– Владельцы… они очень не любят лишнего внимания. Особенно такого. Боятся, что это скажется…

– А я мастер ненавязчивости и легенд, – перебила я его с улыбкой, в которой было ровно столько тепла, сколько в инструкции к сборке мебели. – Начну с вашего администратора. Сергей Миловидов, кажется? Поговорю с ним как журналистка из регионального делового издания, пишущая позитивный материал о малом бизнесе к Дню города. Посмотрю, как он будет держаться, как заблестят его глаза, когда речь зайдет о стабильности, и как они потухнут, если я вскользь упомяну о «мелких происшествиях, которые, к счастью, не омрачают общей картины». Реакция всегда показательнее слов.

Игорь Петрович побледнел еще больше, чем это было возможно. Казалось, еще немного, и он станет прозрачным.

– Я… я все соберу и пришлю в течение часа. На вашу почту.

– И еще по краске, – остановила я его. – Такие алые составы используют для разметки дорог, для покраски металлоконструкций. У вас на территории не велись ремонтные работы? Не пропадала ли краска со стройки или из хозяйственных запасов?

Он задумался, наморщил лоб. – Был ремонт в цоколе… месяца полтора назад. Но краска там другая, серая, техническая. Надо у завхоза спросить.

– И еще один вопрос, не по списку, – остановила я его, когда он уже поднялся, собираясь уносить свои страхи и портфель. – Место, где стоит «Пассаж». Это корпус старого завода. Что там было до завода? Или до того, как его построили? Не пустырь, не свалка, не частные ли дома? Не было ли там какой-нибудь старой истории, может даже судебной, связанной со строительством или землей?

Он замер на полпути, будто споткнулся о невидимый порог, о собственную память. В глазах мелькнуло что-то знакомое – животное, неосознанное знание, которое прячут поглубже, в надежде, что оно сгниет там само. Он отвел взгляд.

– Пустырь… точнее, старый, полуразрушенный цех. Его снесли. Давно. Это… это не может быть связано. Совершенно другая история.

– Все истории в этом городе рано или поздно оказываются связаны, – парировала я, не спуская с него глаз. – Особенно если кому-то кажется, что землю у него забрали несправедливо, обманом, сломали жизнь. Такие обиды не гниют. Они консервируются. И ждут своего часа. Проверьте архивы, скажем, десятилетней выдержки, может, среди бумаг всплывет знакомое имя.

Он ничего не ответил, лишь кивнул с таким видом, будто я только что наложила на него непосильное бремя, и почти выбежал из кафе, оставив после себя шлейф дешевого одеколона с нотками пота и чистого, неразбавленного страха.

Я допила кофе до дна, оставила на столе купюру без сдачи – это была плата не за кофе, а за вид, уединенность и отсутствие лишних вопросов со стороны официантки. Конверт плотно, уютно лег во внутренний карман жакета. Вес аванса всегда приятен, он напоминал, что мой профессионализм уже имел материальную ценность.

Профессионал. Со своим ключом или украденным. Знает график камер. Бьет по самым дорогим арендаторам. Либо месть, либо передел, либо предупреждение. Вопрос: кому это выгодно?