Марина Самарина – История Сольвейг (страница 36)

- Это случилось, - сказал я, - Сольвейг - моя душа и мое сердце, её привела богиня в наш мир.

Шаман удивленно качнул головой:

- Милость богини! Только она - больше нечем объяснить. Вам не просто повезло - вы спаслись на самом краю, потому что уже слишком близко подошли к черте, разделяющей разумных и бездушных тварей, и за сладостью совсем не чувствовали яда.

- Значит, проклятья больше нет? - обрадовано спросила Эрика.

- Нет. Но такие проклятья не исчезают сразу, они оставляют за собой след, который постепенно истончается, потом пропадает.

- А мои сыновья? - задала вопрос Сольвейг

- Они чисты, их может коснуться только исчезающий след, - шаман усмехнулся, - кроме славы женских покорителей, им ничего не грозит, впрочем, Тагоры и без проклятья таковы.

- Уважаемый, - сказала Эрика, - позволь ещё один вопрос.

Шаман благосклонно кивнул.

- Король Вестер, его брат, их жены - почему все они умерли вполне молодыми, друг за другом, буквально за двадцать лет?

- Это тоже оно - проклятье. Демонесса ведь не просто прокляла своего мужа и его брата, она прокляла и молодых принцев, и будущих детей. Она заплатила за это не только своей жизнью. Проклятье выпило их всех по очереди.

Сольвейг вздохнула, потом встала и поклонилась шаману: "Благодарю тебя, лесс, ты снял камень с моей души - мои дети свободны, проклятье с моего мужа и моего короля снято". Мы с Эрикой тоже поднялись и склонили головы перед старым степняком.

Эта поездка в степь и встреча с шаманом позволила нам с братом понять некоторые странности в истории нашего Дома, однако, слава богине, с проклятьем было покончено, а нас ждала огромная гора дел, связанных с работой по созданию нашей шпионской сети, да и обычные дела никто не отменял. Времени на сон оставалось с каждым днём всё меньше, мы с братом изнемогли до крайней степени и, в конце концов, решили устроить себе несколько седьмиц отдыха.

Время отдыха мы с Сольвейг решили провести у моря, в нашем небольшом, но очень уютном Морском домике. Олегу очень понравилось море, и я учил его плавать - он как маленькая рыбка постоянно бултыхался в тёплой прибрежной воде, а моя детка научила сына собирать ракушки на берегу и показала, как строить домики из песка, чем он с увлечением и занимался, зачастую и вместе с мамой.

Моя жёнушка уже округлилась, её животик стал таким красивым и так ей шел, что я готов был вообще не выпускать её из нашей постели. Беременность нисколько не повлияла ни на её красоту, ни на страстность, наоборот её тело стало ещё отзывчивее, а ласки нежнее.

Мы много разговаривали о различиях и сходствах наших миров и вот однажды вечером, когда няни уже увели сына спать, а мы устроились на нашем любимом диванчике послушать шум прилива, Сольвейг сказала мне: "Ольгерд, в твоём мире существуют некоторые явления, которые в моём прежнем мире считаются неправильными, а здесь, вроде бы, нормальными и мне надо знать точно, чтобы не попасть впросак, у нас же скоро родится ещё один сынок. Я знаю, что мужчины здесь могут быть в нежных отношениях с женщинами, но иногда играть с мужчинами и их никто не считает изысканными, как это объяснить?" Я озадачился: "А в твоём мире по-другому?" "Такое встречается, - сказала она, - но это считается странным и не совсем нормальным, а ещё скажи мне, почему братья у вас часто имеют нежные отношения с одной женщиной?" Я задумался, потом ответил, что нежные игры между мужчинами случаются и это нормально и нежные отношения втроём тоже дело обычное и для братьев, и для не братьев, особенно в среде аристократов, а вот любовные отношения между братьями и одной женщиной всё-таки являются принадлежностью эльфов. Она кивнула: "Я знаю. А у вас с Алексом ведь тоже были нежные отношения с одной женщиной". "Понимаешь, детка, - сказал я ей, - с одной стороны это особый вид удовольствия тела, но для нас с Алексом это ещё и нечто большее, - помолчав, продолжил: - Мы всегда были с ним вдвоём, отец был вечно занят - мы его понимали. У нас не было сестры и по существу, не было матери. Наша мать, едва родив Алекса, удалилась в своё поместье, а для того чтобы зачать меня понадобился прямой приказ короля. После того, как родился я, она и вовсе посвятила себя богине. Так что у нас с братом, были только мы и только мы сами могли дарить друг другу любовь и привязанность. Когда настало время познания женщин, мы поняли, что когда мы проникаем в одну женщину, через неё мы получаем какое-то чувство единения и близости". Сольвейг вздохнула и притянула меня к себе: "Мой маленький, брошенный ребенок", - и поцеловала так сладко, что мы опять окунулись в шёпот волн, нежные проникновения и страстные стоны. Но потом я долго раздумывал, почему она так сказала и, выбрав момент, спросил её об этом. Она улыбнулась: "Знаешь, Ольгерд, мне кажется, что вам с Алексом просто нужно подтверждение, что вас любят, и не кто-то другой, а именно брат. В моем мире считают, что ребенок недолюбленый, недоласканый матерью в детстве всегда будет искать такое подтверждение у самого близкого человека, а вы с Алексом и есть самые близкие друг другу - у вас одна кровь и одна суть, просто форму подтверждения вы выбрали какую-то странную".

Возвратившись с отдыха, мы с братом снова занялись неотложной работой, но огромная махина, затеянного нами дела, уже начала сдвигаться с места и нам стало немного легче. И даже нашлось время, чтобы пересказать ему этот мой разговор с Сольвейг. Брат почесал голову и сказал: "Ну, наверное, она права и мы действительно ищем подтверждение привязанности, а что до формы, так почему бы и нет?" - и мы дружно фыркнули. Действительно, почему бы и нет?

Время летело, как птица, и скоро наступил момент, когда моему второму сыну пришло время, прийти в мир. День его рождения стал для меня, одновременно, и самым страшным, и самым радостным днём в жизни. Я боялся за мою детку так, как не боялся никогда и ничего, но акушеры расстарались - мой сынок родился быстро, хотя и оказался довольно крупным. Я с радостью уступил Сольвейг право поименования нашего второго ребенка. Она назвала его Игорем.

Как жаль, что так быстро пролетает то время, когда твои дети зависят только от тебя. Они уходят в больший мир, сначала маленькими, робкими шажочками, а потом всё быстрее и увереннее. Я изо всех сил старалась сохранить нашу связь с мальчиками и их доверие. Их бесконечные "почему", бывало, просто ставили меня в тупик, как и всякую маму в любом мире, но я всегда стремилась отвечать на их вопросы честно и настолько полно, на сколько мне удавалось. Понятия не имею, как здесь учителя рассказывают детям, откуда дует ветер или почему идёт дождь - я отвечала так, как меня учили в школе, то есть с точки зрения законов природы, не задумываясь, противоречат ли эти знания общепринятому мнению.

Наши секретики, наши игры, сказки и песенки - это была наша маленькая страна, где песенки ещё из советских мультиков и рисованные мною, на их основе, истории в картинках были самым чудесным чудом для моих детей, а обычные русские сказки, вроде "Морозко" или "Марья-Искусница" открывали двери детской фантазии. Были и курьезы, например, когда я рассказала им сказку "Иван Царевич и серый волк", мои дети были убеждены, что серый волк, это оборотень, который почему-то не захотел показать принцу Ване свою человеческую ипостась - и смех, и грех, на самом деле. А уж сказку "Белоснежка и семь гномов" мальчишки вообще считали правдивой историей про свою маму, деда Грома и его шестерых братьев. Маленького принца Экзюпери слушала вся моя семья, у мальчишек глаза были на мокром месте, и от рёва в голос их удерживало только присутствие отца, который решил сделать педагогический вывод из этой сказки, знаете какой? Держитесь - Ольгерд сказал: "Сыновья, эта грустная легенда говорит только об одном - вам несказанно повезло - вы не одни в мире, у вас есть брат. Вы должны ценить его, любить и дорожить им". Нестандартненько, так получилось, ага. Особенно смешно было это не просто слышать, но и наблюдать - представьте себе картинку: здоровенный беловолосый мужик произносит такую вот речь, а откуда-то снизу (где-то из района на уровне бедер один и чуть выше колен - другой), на него, задрав белую и каштановую головенки, смотрят с обожанием две пары фиолетовых глаз. Потом, та пара глаз, что пониже пропищала: "Ещё у нас есть мамочка, - немного подумала и продолжила, - и папочка, и Анжела". А та пара, что повыше солидно закончила: "И Алекс, и Эрика, и дед Гром, - потом вздохнула и грустно завершила, - а вот лиса нет". Вариант заржать и убежать был бы не правильным, поэтому пришлось вмешиваться и спасать своего испуганного верзилу.

В свое время для меня стало очередным открытием, что в этом мире нет детских сказок, есть легенды, которые вовсе не выдумки, а вполне правдивые истории из стародавних времен. А сказки, что я рассказывала детям, даже мой муж считал историями где-то, когда-то, с кем-то произошедшими.

С тех пор, как мои сыночки немножко подросли, я, по просьбе короля и мужа, занялась организацией продвижения магофонов или просто фонов (это я придумала название). Разумеется, что я была объявлена королевским покровителем магофонов, а не начальником управления рекламы и маркетинга - прынцессы же работать не должны! Но зарплату я стребовала - будьте любезны, дорогие братья. Они долго не понимали, о чём я говорю, а когда дошло, ржали так, что охрана переполошилась, но я упрямая и свои кровные получала на собственный счёт в гномьем банке, что служило постоянным предметом мужниных подколок.