Марина Наумова – Фантазм 1-2 (страница 45)
Да, я уже говорила об этом — о своей подготовке к встрече. Я не могу запастись оружием: никто не понял бы меня, купи я пистолет, да и деньги мои находятся под бабушкиным контролем. Да и что мне может дать обычное человеческое оружие? Отсутствие страха и огромное самообладание — вот что я могу противопоставить ему. Только это…
Я вижу собственные картинки с ямами на месте могил и прислужниками Длинного в респираторах…
Нет, есть еще кое-что, от меня зависящее: буду ли я одна во время решающей схватки. Я до боли, до безумия не хочу быть одна.
Майк… знал бы ты, как мне не хватает тебя!
У тебя есть опыт, ты посвящен во все их тайны — на кого же мне еще рассчитывать в этом мире? Недавно умер мой дедушка; мы должны везти его в его родной город, такой же маленький городишко, как и наш Морнингсайд. Я не хочу уезжать отсюда, потому что не хочу покидать тебя. Помимо всего прочего, я люблю тебя, Майк. Знаешь, у меня есть еще один твой портрет — не прежний, детский, а такой, на котором я нарисовала тебя сегодняшнего. Когда я прикасаюсь к нему пальцами, мне кажется, что я трогаю твои щеки… И я снова и снова вспоминаю тебя: как ты отважно бросал Длинному вызов, идя ему навстречу… и как ты в последний момент упал на пол склепа, чтобы проклятый шар-убийца пролетел над твоей головой. (Я тоже буду делать так, Майк, если эта штука нагонит меня.)
Майк… почему ты не со мной? Мы выросли вместе, мы вместе наполовину живем в этом втором мире… Моя любовь к тебе похожа на боль — я начинаю думать о тебе, и внутри у меня все крутится и стонет от этой боли… Майк… Почему ты не на свободе, Майк? Тучи сгущаются над моей головой… Длинный все ближе и ближе… Наяву, как в страшном сне, я кричу и не слышу собственного крика.
От металлического шара можно спастись, пригнувшись, но от судьбы, летящей на меня с такими же выставленными вилками-ножами, не спрячешься так просто. Она мчит на меня, грозя раздавить, и в одиночку я бессильна. Я боюсь смотреть на часы: мне начинает казаться, что они отсчитывают время до моей встречи с Длинным и всем этим кошмаром. Я готова к этому — но все равно я боюсь… И я знаю, что скоро скончается мой дедушка, и тогда все мои видения станут реальностью. Я знаю, что так будет, Майк!
Может быть, ты слышишь мою мольбу?
Ты нужен мне, Майк! Помоги мне…
МАЙК
Я — сумасшедший. Так решили все, включая самых близких. Хотя разве у меня были близкие? Родители умерли, брат погиб, а Реджи… он был всего лишь другом моего брата, и не мне обижаться на него за то, что он позаботился обо мне таким образом.
Реджи верит в то, что я болен. Я не могу доказать никому обратное. Иногда я даже сам начинаю верить.
Вот взять, например, мои сны. Я сейчас говорю о настоящих снах — не о том, что является предметом вечного спора между мной и врачами.
Во снах я общаюсь с одной девчонкой. Я не видел ее уже восемь лет, но почему-то уверен, что нужен ей. Во сне я слышу ее голос — она разговаривает со мной, уверяет в любви, даже ждет… А на самом деле между нами никогда ничего не было. Клянусь, до больницы я никогда не обращал на Элизабет особого внимания: так себе девчонка, одна из многих в нашем городе. Я помнил ее еще нескладным подростком: длинные ноги, угловатые движения — ни девочка, ни пацан… Сейчас она хорошенькая. Даже очень: нежное личико, светлые волосы, взгляд будто с хитринкой, но на самом деле искренний и глубокий…
Конечно, я немного сумасшедший, раз выдумал ее такой. И в то же время я очень хотел бы вырваться на волю — для того, чтобы увидеть ее на самом деле. Если она действительно такая — я еще посмеюсь над всей нашей многомудрой медициной.
Сегодня Лиз снова звала меня, и так отчаянно и жалобно, что я подскочил среди ночи. Она была испугана, эта девчонка. Она боялась Длинного. Вроде бы у нее в семье кто-то умер или должен умереть… сон ведь не явь — в нем все нечетко.
Разве что ее мордашка…
Итак, я подскочил на кровати и проснулся.
Я был в палате, и она удручающе напоминала мне тюремную камеру. Милое место — психиатрическая клиника Морнингсайда! Городишко у нас маленький, а психов хватило бы для целой столицы.
Взять моего соседа по кровати — целыми днями мелет всякую чушь; вроде каждое предложение нормально, как у любого здорового человека, а все вместе складываются в такую чушь, так скачут с темы на тему, что от этого слушателю и в самом деле недолго с ума сойти.
И вот посмотрел я на соседа по камере, на толстые решетки — и мне болезненно захотелось на свободу.
Туда, к Лиз.
Кроме того, у меня было там дело. Говорить, какое, — не буду. Если врачи услышат от меня такие разговорчики… Черт побери, самому становится стыдно, когда я напоминаю себе, что речь идет о спасении Человечества. Так сильно сказано, что дальше некуда. Зато для маньяка — в самый раз.
Ну, хорошо, я могу назвать свою цель более скромно: мне нужно убедиться в собственной нормальности. А для этого, как ни вертись, мне надо проверить кладбище, разрыть несколько могил, найти Длинного или, на худой конец, изловить хоть одного карлика. Тоже — не слабая задачка.
И — Лиз… Что бы я ни говорил себе, ей я верю. То есть верю в ее существование… Нет, даже не в существование, а в то, что она сейчас именно такая, как в моем сне, что она ждет меня и что я ей нужен. Если бы я просто придумал — я бы влюбился в какую-нибудь красотку из «Плейбоя» или киноактрису. А то — в девчонку из нашего города, которая прежде не вызывала у меня никакого интереса… Слишком нелогично для бреда. А бред должен быть логичным — врачи хорошо убедили меня в этом, когда я старался представить им свой рассказ в наиболее последовательной форме.
Логика сумасшедшего сильнее логики нормального человека. Я могу просто радоваться, что иногда рассуждаю не слишком логично. Я все же нормален…
Утром я потребовал свидания с главным врачом. Он никогда не казался мне особо приятным человеком. В нем было что-то от механизма: больной с тяжелой формой заболевания пользовался его вниманием и был ему интересен, стоило же человеку начать выздоравливать или просто попасть под «классический случай», как он переставал для нашего доктора существовать. И прекрасно: я сам был бы не прочь, чтобы он обо мне поскорее забыл. Он принял меня без всяких задержек.
Я напустил на себя несчастный и виноватый вид и приготовился «каяться». Доктор пристально посмотрел на меня сквозь очки, словно ожидая какого-нибудь сюрприза. Он любил неожиданные поступки, а этот разговор как раз обещал быть таким. Я вообще ему немного нравился — за «фантазии». Он их коллекционирует. Мне было очень приятно, что я сейчас сумею его разочаровать своим «выздоровлением». Конечно, он притворится обрадованным, но после первых моих слов огонек любопытства исчезнет в его глазах, и доктор станет официально вежливым и скучным.
И все же у меня немного не хватало духа, чтобы отречься от того, что я знаю. Лишь сознание собственного долга заставляло меня пойти на игру. Кроме того, я, как и Лиз, ощущал, что события скоро активизируются и жизнь моя станет очень «интересной».
— Вы знаете, — начал мяться я, — можно, наверное, сказать, что я многое пережил, — слова-паразиты так и сыпались из меня, — может, действительно, все, что произошло, было моей фантазией — но настолько близкой к реальности, что я не мог отличить правду от выдумки…
Как я и ожидал, доктор сразу поскучнел и принялся разглядывать лежащие на столе истории болезни. Что ж, не все мне его развлекать — пусть этим делом займутся настоящие больные, а для меня найдутся занятия поважнее…
— Я не могу обвинять Реджи, — поспешил я предупредить его. (У меня с Реджи поначалу сильно испортились отношения — из-за того, что он засунул меня в эту дыру. Конечно, первое время мне это казалось предательством, но обида быстро перегорела.) — Он, в конце концов, сделал все, что мог.
Врач слушал меня внимательно. Даже его разочарование мне нравилось: значит, он все-таки поверил в мою нормальность!
Вообще все складывалось в мою пользу. Я давно уже молчал о своем открытии и связанных с ним событиях и уходил от расспросов. Все это, конечно, фиксировалось, и не исключено, что врачи ждали только моего признания.
— Кроме того, — продолжал я, разглядывая чашку на столе, — я потерял своих близких, и Реджи — единственный человек, который у меня остался…
Знал бы он про Лиз! Вот она действительно осталась для меня — моя маленькая страдающая девчонка, влипнувшая в эту проклятую историю с Длинным. Я должен выйти отсюда. Я нужен ей.
— Я решил выйти отсюда, — закончил я свой монолог, — и вновь начать свою жизнь. Мне многое нужно сделать…
Последние слова были искренними — мне действительно предстояло многое. Справлюсь ли я с этими проблемами теперь, столько лет пробыв вдали от нормальной человеческой жизни? Не знаю… Но я должен, обязан справиться. Кроме меня — некому. Не буду же я взвешивать такую тяжесть на бедную Элизабет!
Врач приподнял очки, посмотрел на меня без них, затем через них. На его лице отразилась громадная умственная работа — он соображал, что делать со мной: отпустить сразу или задержать на некоторое время. Скорее всего, он решит отпустить меня пораньше в надежде на то, что новый больной, пришедший на мое место, окажется более интересным субъектом.