Марина Москвина – Золотой воскресник (страница 3)
Очень старый грузин в “Малеевке” – настоящий пустынножитель в рубашке без пуговиц, наглухо зашитой на нем до самой шеи:
– Вы знаете, – он спросил у меня, кутаясь в плед, – что здесь отдыхает Евгений Солонович, который перевел Петрарку? Как он перевел! Он не перевел! Он вжился в него! А Данте?! Ну, талант – само собой. Но – изящество! Русский человек все же, – он понизил голос, – топором немного сделан…
– Не понимаю, для чего таких стариков держать в Доме творчества? – возмущался драматург С. – Напоминать о том, что нас всех в скором времени ждет? Возмутительно! А вон тот большой медведь – Каменецкий, автор песни “Есть у революции начало, нет у революции конца!..” – и ведь тоже считает себя большим писателем. Сидит, ничего не делает, жена всю жизнь работает на него простым экономистом. А тут съездил в Париж! На какие, спрашивается, шиши?
Поэт-песенник Юрий Каменецкий, благородный, аристократического вида, пожилой человек, прошедший Калининский фронт, Воронежский, 1-й Украинский, форсировал Днепр, дошел до Берлина, кавалер орденов Отечественной войны, Красной Звезды… Автор множества песен, их исполняли Вадим Мулерман, Юрий Гуляев, Майя Кристалинская, Трошин… Его “Ленина в Шушенском” пела Зыкина.
– А дочка меня ругает, – он мне пожаловался. – “Зачем написал «Есть у революции начало, нет у революции конца»? Это нас компрометирует!”
– …Ах это вы так отозвались о революции?! – воскликнула наша соседка по столу. – Я сразу к вам охладела!
Пишу роман “Крио” и никак не могу разделить его на главы:
– А бывает роман – без глав? – спрашиваю у Лёни Тишкова. – Такой, как река?
– Джойс “Улисс”, Марсель Пруст “В поисках утраченного времени”…
– А еще? Есть примеры? – спрашиваю – в надежде слегка понизить планку.
– Этого достаточно, – сурово ответил Лёня.
По замыслу “Крио” собрался вместить в себя чуть ли не историю человечества. А моей радужной палитре не по зубам батальные сцены, и я перекладывала эту ношу на плечи Тишкову. Тот храбро садился за компьютер и описывал батальное полотно, словно художник Верещагин. Главное, “лепит от фонаря”, но в результате так получается – будто он это видел своими глазами. Я только его просила, чтобы он писал не как Горький, а как Платонов…
В какой-то момент Лёня решительно отклонил мою просьбу описать ранение и гибель эпизодического персонажа.
– Слишком тяжело, – вздохнул он. – И потом – такие вещи должен писать профессиональный писатель, а не какой-нибудь графоман.
И лихо добавил:
– …Заезжий!
– Все плоды, собранные мною за жизнь с древа познания, – рассказывала художница Лия Орлова, – вложила я в эту начинку для пирога, аккуратно нашинковала, добавила лучку, перемешала. Теперь только бы не пригорело!
– Это же роман, – учит меня Лёня, – кто-то должен высказывать философские вещи, кто-то парадоксальные, кто-то – материться…
Писатель и художник Тоомас Калль, который перевел на эстонский язык уйму русской классики, в том числе Гоголя, Булгакова, а заодно и мой “Роман с Луной”, увидел объявление: “Переход на улицу 25 октября”.
– А что, в другие дни – нельзя? – он удивленно спросил.
Сюжет романа “Крио” повлек за собой сверкнувший на миг и сгинувший в вихре революции реальный поэт Александр Ярославский, мечтавший об эре физического бессмертия, вздумавший заморозить мир и воскресить – чистым и прекрасным. Выискивая сведения о крионике, наткнулась на статейку о почившем американском бейсболисте. Его тело сын отвез во Флориду в фонд продления жизни в Аризонской пустыне, где обещали хранить спортсмена в замороженном виде, пока наука не сможет вернуть его к жизни.
– Как папку своего любил, – растроганно сказал Лёня. – Хочет, чтоб он воскрес и дальше играл в бейсбол.
– Да ладно, – махнул рукой Серёга. – Просто чтоб он ему бабки дальше давал…
Вдруг вылетели из головы слова “снайпер” и “паранойя”. Часа через полтора вспомнила. Не знаю, что мне это дало и дало ли вообще, но мир обрел прежнюю устойчивость, а то чуть не потеряла почву под ногами.
Звонит из Екатеринбурга художник Саша Шабуров:
– Я открыл в Екатеринбурге п-памятник – литературному герою. Двести восемьдесят килограммов металла на него ушло. Это памятник… Человеку-невидимке!..
Еще будучи уральским художником, Александр Шабуров приехал с выставкой в Москву.
– Как тут у вас в Москве медленно из гостей в гости передвигаться, – ворчал он недовольно. – Вчера был только в восьми гостях, а в Свердловске успеваю за вечер в гостях двенадцати-пятнадцати побывать. Причем из восьмых пришлось уйти уж очень быстро. Мой друг, у которого я живу, – мы с ним вместе ходили – так напился (я-то не пью и не курю), что через десять минут упал лицом в салат. И нам пришлось удалиться к себе домой, рискуя обидеть хозяев столь стремительным визитом.
– Ты счастлив? – спрашиваю я у Шабурова.
– Да – в общем и целом, – он отвечает. – …А куда деваться-то?
“Маруся, – пишет Дина Рубина, героически прочитав верстку моего нового романа. – Впечатление оглушительное, все крутится-вертится, вращается и гремит, весь прекрасный Макар, его войнушки и революции. Единственное, против чего у меня категорические возражения, это всякие нефритовые жезлы вместо хуев и соитие вместо простого и замечательного дела, которое Макар при жизни явно называл иначе. Вот когда он кричит солдатам: «Всем нассать на портянку и хари обернуть» – тут я падаю в обморок от восторга…”
– Человек, который меня хвалит, – говорил художник Сергей Бархин, – я чувствую, начинает мне нравиться чуть-чуть больше. А кто ругает – чуточку меньше…
Достойнейшая Татьяна Филипповна Андросенко, главный редактор “Мурзилки”, попросила меня выступить в школе на Речном вокзале, там в третьем классе учится дочка ее врача. Неискушенная мать этой девочки накупила моих книг на общественные деньги и доверчиво распространила в классе, а когда стали читать, обнаружили, что среди них есть совсем не детские, да еще с ненормативной лексикой!
Татьяна и бровью не повела, когда та позвонила в полнейшей панике.
– А что такого? – царственно произнесла. – Это сейчас модно…
– Одно время я работала учительницей в школе рабочей молодежи, – рассказывала Андросенко, – тогда ведь было всеобщее образование, и у меня учился тракторист, вот он писал в сочинении: “Я вас дюже люблю!” Как я его могу забыть? Я и имя его помню: Сашка Булка.
– Когда-то у меня пошла полоса больших неудач, – рассказывал Андрей Битов, – и одна женщина сказала: “Молодой человек! Было дело, я слушала Яхонтова в зале – одна! У Яхонтова! были такие моменты!..”
Битов подписал мне в Праге диск с начитанным им самим романом “Оглашенные”: “Солнечной Марине от мрачного автора…”
“…и веселого барабанщика!..” – быстро приписал музыкант Владимир Тарасов.
– Он имел мужество уехать, – сказал Андрей Битов о Юзе Алешковском. – А я имел мужество остаться.
“В окне я вижу Исаакиевский собор, – писал нам Резо Габриадзе, – по этим улицам когда-то пробегал великий Пушкин. Поверь, Марина: двести лет – это всего лишь вспышка и больше ничего…”
Знакомая моей сестры Аллы загадочно сообщила, что имеет прямое отношение к роду Пушкина по линии Арины Родионовны, ясно помнит себя в прошлой жизни в Михайловском и с нежностью вспоминает проделки маленького Пушкина, – чем очень заинтриговала Аллу, фанатично преданную отечественному пушкиноведению.
Однако на все ее расспросы та сухо отвечала:
– Это сокровенные воспоминания, и у меня нет ни времени, ни желания вдаваться в подробности!
С маленьким Серёжей приехали к Лёне в Дом творчества художников “Дзинтари”. Мы радуемся, а он сидит мрачный. Серёжа был удивлен.
– А если бы к тебе приехали жена с сыном, ты бы обрадовался? – спросил Лёня прямо.
– Я бы залез в аквариум и превратился в рыбку, – серьезно ответил Сергей.
У Тишкова день рождения, круглая дата, он попросил Андрея Бильжо помочь заказать стол в ресторане “Майор Пронин”. Андрей все организовал, звонит:
– Будут два горячих – рыбное и мясное, осетрина с картошкой, рыбное ассорти, разнообразные салаты, чай, десерт. Если что – звоните мне на мобильный в Венецию. Завтра вылетаю устанавливать памятник Петровичу.
– Ну, желаю тебе, – говорю, – …чтобы он украсил собой этот город.
– Да, – ответил Андрей, – он сделает.
Лёня меня потом целый вечер пилил:
– Как тебе не стыдно! Человек нам все устроил, обо всем позаботился…
В передаче “Книжное казино” Дину Рубину спросили:
– Кто ваш любимый персонаж?
– Мой муж, – ответила Дина. – Ему можно вложить в уста любую реплику. Он только спрашивает: “Разве я это говорил?” А теперь я говорю ему: “Да-да, просто ты не помнишь…”
В “Малеевке”, в Доме творчества писателей, впервые повстречала философа Георгия Гачева. Он очень любил кататься на лыжах. Даже когда Георгий Дмитриевич просто гулял по дорожкам, то поочередно выбрасывал руки вперед, будто отталкивался от снега палками.
– Вот Гачев мысленно идет на лыжах, – заметил Леонид Бахнов.
– А где его можно почитать? У него есть книжки?