Марина Москвина – Не наступите на жука (страница 13)

В шитье он показывал высший класс, шил отчаянные вещи — писк моды, чудо авангарда! И продавал их по сногсшибательной цене. Всю выручку складывал на сберкнижку. У него у единственного из нас были связи со сберегательной кассой.

Никто из интернатских не мог позволить роскошь приобрести у Грущука обновку. Но все мечтали, это ясно, хотя бы кепочку заполучить «от Грущука», не говоря о куртке и штанах.

Так он добился, что всегда всеобщее внимание было приковано к нему. И он подогревал его любыми возможными и невозможными способами.

Потому и сцепился с милиционером: хотел лишний раз пофорсить. Григорий Максович это понимал. Он все понимал, наш: Григорий Максович, защитник обездоленных, опора горемык.

— Вы защищаете малолетних преступников, — сказал ему милиционер.

— Вы делаете заявления, граничащие с оскорблениями! — сказал Григорий Максович.

— С них все как с гуся вода! — сказал милиционер.

— Ошибаетесь! — возразил Григорий Максович. — «Трудные» дети — они только снаружи ершистые, а в душе — тонкие и ранимые.

— Во-во, — подтвердил одноклассник Грущука — тоже из десятого, по кличке Мочало.

Вообще-то он был Мочалов, а в узких кругах его звали Моча. Но Григорий Максович ярился: «Не допущу, — говорил, — чтобы вы унижали достоинство друг друга. Зовите, по крайней мере, Мочало, это звучит уважительно».

Мочало ходил в черных перчатках с металлической кнопкой на запястье и с вырезом — как бы для поцелуя. Говорят, он публично мог сожрать кошку. А вместо самоподготовки посещал секцию карате.

— Шалуны — это двигатели педагогической мысли! — сказал Григорий Максович, тесня милиционера.

Можно подумать, ему было не жаль скульптуры «Встреча». Это, конечно, ерунда. Для Григория Максовича, любившего все виды пластических искусств от Микеланджело до Роберта Матвеевича, факт раскокошивания означал конец света.

Но надо было знать его, чтобы понять, почему он всегда и везде совершенно насмерть стоял за трудновоспитуемых! Он называл их «шалунами» — людьми, которые стремятся преобразовать мир.

Однако мир, считал он, это театр, где взрослый — режиссер, а дети — актеры. Взрослый распределяет роли, ребенок играет, вживается в образ, импровизирует. С годами сам черт не разберет, где он — где роль, порученная ему кем-то в детстве, порою злонамеренно или по глупости.

Встречаются «режиссеры», говорил Григорий Максович, которые как-то умеют внушить человеку, не вполне уверенному в себе, ощущение полного убожества.

Что выйдет из Веры Водовозовой, если ее папа без конца твердит, что Вера — «спиногрыз»! И это еще самое безобидное!

Что из Алеши Грущука? Он еще не родился, когда от него на сто лет вперед все отреклись и открестились.

Что из Мочалова — при таком к нему отношении участкового милиционера?!

Есть и другие «режиссеры», развивал свою теорию Григорий Максович. Они ставят странные пьесы, где старые идеалы человеческого сердца — доброта, бескорыстие, благородство — верный залог неудач. А грубость и жадность приводят к успеху и процветанию.

Кулаками и пятками, когтями и клювом надо отбрыкиваться от этих «режиссеров». Что может ребенок противопоставить обывателю? Только независимость!

— А Мочалов и Грущук матерятся! — возразил на это Витя Паничкин.

— Стоит ли об этом при милиционере? — заколебался Владимир Петрович.

Он высоко ставил честь нашего интерната. Он прикипел к нему, он прожил тут свою жизнь. И, состарившись, давно уж не директор, вновь приходил сюда: придет и пройдет все от чердака до подвала, выйдет во двор, который веснами напролет заставлял нас поливать из резиновой кишки. Двор, в котором когда-то ожидала иной счастливой судьбы скульптура «Встреча».

— Плохое скрывать — оно все равно вылезет, — сказал Витя. — Я им еще маленьким за это дело язык чуть не вырвал — тянул!

— Ты сам, Витя, материшься, — сказал Мочало.

— Как ты смеешь говорить мне «ты»? — обиделся Витя.

— А что? Неправда? Скажи, Козявка!

Козявка — крошечный восьмиклассник, «рыба-прилипала» Мочалова, подтвердил.

— Я заикаюсь, — говорит Паничкин. — Мне доктор разрешил… вставлять.

— Я тоже заикаюсь, — гордо сказал Григорий Максович. — Заикаюсь, но не матерюсь. Знаете, что говорил Эммануил Кант? «Больше всего меня удивляют две вещи — звездное небо над головой и нравственный закон внутри нас».

— А я говорю, пройдемте в отделение! — уперся милиционер. — Там разберемся!

И тут явился Роберт Матвеевич. Он все уже знал, ему рассказал Фред.

— Прошу вас, уйдите, — попросил он милиционера. — Я не хочу знать, кто это сделал. Если у него есть совесть, она будет его мучить.

Роберт Матвеевич в распахнутом тулупе стоял рядом с Фредом. И все стояли с ними, не расходились.

Женька догнала милиционера.

За ними некоторое время плелся Козявка, но скоро отстал и с редкой для рыбы-прилипалы независимостью зашагал в школьный корпус.

глава 4

Мистер Икс

— Я хочу с вами посоветоваться, — сказала Женька милиционеру.

Папин брат — дипломатический работник дядя Степа — говорил, что таким образом можно затеять разговор с любым человеком по любому вопросу.

— Ну? — Милиционер не остановился. Он шел к своему милицейскому «козлу» в таком же тулупе, в каком прибежал к месту «Встречи» Роберт Матвеевич. Но милиционер, в отличие от Посядова, был застегнут на все пуговицы.

Женька вкратце изложила свои сомнения и подозрения насчет шапок, и почему эти шапки стали объектом ее внимания.

— Пустой номер, — сказал старший лейтенант с неоконченным высшим образованием.

— Как это?

— Собака по Уголовному кодексу — это не живое существо, а предмет. Если у тебя похищена собака, то у тебя похищена собственность, в скобочках — пес. И похититель обязан ТОЛЬКО возместить ее стоимость, неважно, что он сделал с этой собакой — сшил шапку или спекульнул.

— Выходит, — удивилась Женька, — свистнуть велосипед и убить собаку — одно и то же?

— По Уголовному кодексу — да, — важно ответил милиционер.

— Значит, Уголовный кодекс неправ!

— Уголовный кодекс, — милиционер остановился и поднял указательный палец вверх, как буддийский монах, — это святое!

— А жестокость? — говорит Женька. — Жестокость не в счет?

— Кража происходит тайно. Чаще ночью. Никто никому свою жестокость, как правило, не демонстрирует. Привлек малолетнего — ответишь за привлечение малолетних. Я вор, и более никто, — сказал милиционер.

— Ну да! — Женька вспомнила случай с сенбернаром, когда с живого пса два типа содрали шкуру, то ли потому что такая — мягче, то ли попушистей…

— Их вроде бы судили. За шум! — припомнил милиционер. — Как нарушителей общественного покоя. Но и для этого нужны факты. А у тебя? Ни фактов, ни доказательств, и происшествие незначительное.

— Вот мы стоим с вами, разговариваем, — сказала Женька. — А может быть, они в это время расправляются с каким-нибудь домашним животным!

Он поглядел отсутствующим взором, сел в свой «козел» и хлопнул дверцей.

Герои монумента «Встреча» были живей, чем этот милиционер.

Женьку всегда поражало, что есть люди живые, а есть — не совсем, не в полной мере. Они смотрят особым взглядом — взглядом рептилий.

У Женьки дома долго жила такая тетка. С ней Женьку маленькой оставляли родители. Это была дородная девица из деревни. И у нее было два развлечения: ходить на рынок — ругать рыночных торговцев нелицеприятными словами на их родном языке до тех пор, пока те не бросали свою продукцию и не кидались за ней и Женькой; и мотогонки по отвесной стене. Пожалуй, это единственное, что отличало ее от Тутанхамона.

Женька помнила очередь у касс, ожидание, шаткую лестницу с прохладными перилами, сумрак под шатром, залоснившийся бортик, который без лишних колебаний делил мир на гонщиков и зевак.

Женька до края бортика тогда не доставала. И мотогонщика совсем не видела. Ей оставалось стоять в ногах довольно разношерстной толпы, и слушать рык мотоцикла, и наблюдать, как ходуном ходит пол, усыпанный шелухой от семечек и раковыми панцирями.

Однажды эта тетка затеяла уборку. Она слонялась по квартире с тряпкой и напевала тонким голосом:

— Ля-ля-ля!..

На ней была белая шерстяная кофта, ее собственная, руки торчали из рукавов. Движения были вялые, неуклюжие. Тетка даже внимания не обращала на огненных барбусиков, а они, напротив, много шныряли среди водорослей, воздушных пузырьков и ракушек. А тетка говорила, что они ей надоели и снились в виде старых рваных башмаков.

Не нарочно, я знаю, она и не заметила, тетка смахнула в аквариум тройник — тройную розетку. Короткое замыкание. Вода вскипела. Словом, жуть, что произошло.

А возле необитаемого аквариума, как свет далекой погасшей звезды, висела и висела на стене записка. Ее написал нам Юрик перед отъездом в зимний лагерь.