Марина Мартова – Та, что надо мной (страница 53)

— Я рад, когда кто-то занимает моё внимание, госпожа моя, потому что наедине с собой мне теперь не слишком весело.

Адри взглянула на меня глаза в глаза, медленно, серьёзно кивнула и поспешила в свою комнату. Кажется, она опасалась заплакать.

Нар, почувствовав себя лучше, занялся делами, которые совсем запустил из-за болезни. Теперь его часто не было дома, и мы с Адри нередко разговаривали друг с другом о Габи, о других странах или вспоминали детство — каждый своё. У неё оно было, пожалуй, счастливей, чем у меня, хотя ей не пришлось встретить таких наставников, какими стали для меня отец и Раян — каждый по-своему. Адри была сорванцом и любила играть с дворовой собакой и соседскими мальчишками, как мать ни пыталась урезонить её. Она и теперь казалась слишком прямой, вспыльчивой и умной для девушки. И чем дальше, тем бòльше, я понимал, что этим она мне и нравится.

Моё обычное любопытство понемногу возвращалось ко мне, я начал выезжать на прогулки и временами заглядывал в здешний городок. Однажды на рынке я услышал рассказ о заброшенном доме, где сначала поселился не то человек, не то призрак, а потом начали пропадать заходившие туда люди. Нар не знал об этом ничего, хотя я его расспрашивал. Я решил, что, уехав от него, попытаюсь разобраться, в чём там дело.

Время моего отъезда уже приближалось. Я предчувствовал, что каждое утро, проснувшись, буду жалеть о том, что не увижу сегодня Адри. Я не знал, люблю ли её и способен ли ещё любить, но доверял ей так, как лишь немногие счастливцы доверяют жёнам. Мне не раз приходило в голову предложить ей супружество. Между нами стояла не Габи — память о ней, напротив, объединила нас, став нашей общей тайной. Кроме того, я мог быть уверен, что девушка не согласиться на моё предложение только потому, что брату хочется её пристроить. Наши благородные обычно заключают брак по сговору семей, но желание самих будущих супругов обязательно для этого почти всегда. Урготские обычаи, при которых жених и невеста могут в первый раз увидеть друг друга на свадьбе, кажутся нам дикими, а наши им — слишком свободными. Может быть, это и так, но ребёнку трудно будет обрести свою природу, если его родители, заключая союз, поступились собственной.

Но я не представлял, как объясниться с Адри. Сказать ей, как многие говорят: «Я не могу жить без вас»? Но это будет неправдой. Я с радостью выменял бы свою жизнь на жизнь Тодо, Сведа или чудака Ханке, однако это было невозможно. Мне не хотелось возвращаться в мой столичный дом, потому что там уже не будет Вула, такого незаметного и такого незаменимого. Но я смог жить без каждого из них. Я заставил себя жить даже без Миро, хотя в каждое новолуние обычная слабость напоминала мне о том, кого нет рядом. Я понимал, что смогу жить и без Адри, но понимать это было очень грустно. И что я предложу ей, кроме родового имени Дакта, пусть и весьма достойного? Множество моих врагов, которые станут и её врагами? Свой разгромленный дом? Моё желание, чтобы рядом со мной, наконец, оказался кто-то близкий? Это желание было слишком велико. Я видел тех, кто долго голодал. Их приходилось удерживать, чтобы они не набросились на еду, потому что, добравшись до неё, они не знали меры. Я слишком часто был один, и когда оказывался рядом с теми, кого любил — с Миро, с Альда, с Лаури — мне приходилось так же удерживать самого себя. Тем более что повредить я мог и им тоже. Я опасался, что рядом с Адри буду уже не властен над своей природой.

Между тем приближалось полнолуние, а я назначил свой отъезд именно на этот день. Так ничего и не решив, я пришёл к выводу, что отступление иногда бывает необходимо, даже если сражаешься с самим собой. Нар вскоре должен был поехать в Вилагол за пенсией. Я дал ему рекомендательные письма и уговорил взять в столицу Адри. Быть может, если когда мы увидимся там, мне будет легче объясниться.

В нашем захолустье гостей принято собирать в путь так, словно они отправляются по меньшей мере за Хаймур. Нар и сейчас был стеснён в средствах, а я сохранил довольно много из взятых в дорогу денег. Но на мою лошадь навьючили столько еды, что я стал за неё опасаться. Прощаясь, я сказал:

— Если я буду в Вилаголе, обязательно нанесите мне визит.

Нар горячо заверил, что не забудет меня. Адри посмотрела мне в глаза своим пристальным взглядом и тихо проговорила благословение странствующему. На севере его ещё помнят. «Под солнцем и под луной, под дождём и снегом, в горах и на морских волнах пусть обойдут тебя беды, устрашатся лихие люди, отыщется тропа». Это благословение всегда давала старшая женщина в доме, а мать Адри умерла три года назад, и теперь хозяйкой была девушка.

Глава 20

Дом, к которому я подъехал вскоре после полудня, явно принадлежал раньше кому-то из благородных, но со смертью хозяев оказался выморочным. Он был построен надёжно, с расчётом на здешние холода, поэтому не разрушился и даже не покосился, только дерево уже сильно потемнело. Никаких людей, во всяком случае, никаких живых людей, там не было. Нигде в комнатах не топили, хотя шла уже вторая луна осени. Однако с двери и с нескольких окон кто-то сорвал доски, которыми они были заколочены. Калитка повисла на единственной уцелевшей петле.

Я вхожу в дом, не снимая кожаной куртки и положив руку на кинжал, но чувствую, что оружие мне тут вряд ли понадобится. В одной из комнат кто-то, похоже, наспех прибирался и устраивался на ночлег. Я прохожу в следующую. На стене напротив открытого окна висит бòльшое зеркало в человеческий рост. Поверхность его ничего не отражает, хотя солнце светит в комнату. Я подхожу к нему и только тут понимаю, что последние несколько шагов сделал уже не по собственной воле. Я попытался бы войти прямо в него, если бы вовремя этого не почувствовал и не совершил над собой усилие, чтобы остановиться.

Но отвести от зеркала глаз я уже не могу. В его совершенно чёрной глади есть что-то невообразимо жуткое. Это не то чувство, которое я испытал на перевале Хаймура. Рядом с его вершинами каждый из нас понимал, что человеческая жизнь хрупка и требует отваги, граничащей порой с безумием. Эта непроглядная чернота внушает глядящему в неё, что жизнь бессмысленна, и за неё не стоит бороться. Ещё до того, как в моей голове раздаётся голос, я уже понимаю, что случилось.

Сбежавший Оллин Кори то ли растерял всех своих спутников, то ли обманом принёс их в жертву своим планам. Всё, что ему оставалось — вложить собственную жизнь в то, что находилось сейчас передо мной. По правде говоря, я не ожидал, что ему хватит на это мужества. Теперь его творение — или он сам? — губило случайно зашедших и высасывало их, как хищная росянка на болоте. Медленно, но верно он копил силы, и мне было страшно даже представить, каким чудовищем Кори отсюда выберется.

— Ты всегда был осторожен, Шади, — слышу я, — но иных достоинств у тебя нет. Поразительно, как много может натворить чувствительный дурак. Выходит, я не зря устроил ловушку рядом с могилой той единственной, которая была к тебе благосклонна. Впрочем, ею же пользовались для утех те, кто не мог найти кого-нибудь поблагороднее. Удивительно ли, что женщины сторонятся того, кто каждую луну вынужден прятаться, поскольку сам бывает слаб, как женщина? И у тебя хватило наглости, чтобы помешать другим обрести силу?

Мне хочется ударить кулаком по стеклу, но я сдерживаюсь и говорю почти спокойно:

— Мериться силой и прочими мужскими достоинствами — занятие для юнцов, Оллин. Ты так и остался юнцом? Я уже давно делаю то, что считаю должным, не останавливаясь для рассуждений о том, хорош я или не очень, силён или слаб.

— И какой в этом смысл, если ты делаешь то, что должен, а не то, что тебе хочется? А ведь это так просто. Выдумай любую ложь и заставь людей в неё поверить. И она станет правдой, потому что они сами перекроят мир под неё.

— Разрушив бòльшую его часть, иначе бы правда правдой и осталась.

— Неужели у тебя ни разу не было желания плеснуть в лицо этому миру урготской кислотой?

— Разрушить его — нет, хотя я многое хотел бы изменить. В этом мире случаются ужасные вещи, но он всё же прекрасен, Оллин. Тебе этого не понять.

Раздаётся смех:

— И это говоришь ты? Ты, всегда видевший изнанку жизни — болезни, смерть, голод, унижения, предательство? Часто ли ты сам, Шади, позволял себе заметить, что мир прекрасен? Вместо этого ты вечно вмешиваешься в дела, которые тебя не касаются — не для того ли, чтобы слишком о многом не думать и не вспоминать?

Сейчас Кори скорей ехиден, чем груб. Но я чувствую, как сказанное им отнимает силы, и чёрный провал засасывает меня, словно водоворот пловца. За окном по-прежнему должен быть день, хотя и пасмурный, но мне представляется, что я оказался в тёмном коридоре, где нет ничего, кроме бесконечных стен. Вдруг я слышу, как те же слова повторяет голос Адри, и вместо жестокой насмешки они начинают звучать мягким укором. Я понимаю, что ещё не побеждён, но отойти от зеркала не могу.

— Рано или поздно ты не сможешь сопротивляться, Шади. Моя природа — Тьма, а тьма гасит любые светила.

Я слышу, как Владычица отвечает за меня:

— Тьма не только гасит их, но и зажигает. Во тьме люди отдыхают от всевластия рассудка, во тьме зачинают детей, из тьмы приходит грядущее. Ты солгал о своей природе, Оллин.