Марина Мартова – Та, что надо мной (страница 52)

— Взяв в супруги женщину для утех, ты восстановишь против себя всех благородных.

— Можно подумать, сейчас моя репутация в свете такова, что за неё стоит держаться.

— Твоих детей не признают законными наследниками.

— Много раз я мог погибнуть и попросту не оставить никаких наследников. В конце концов, я волен передать детям имущество, а нашу потомственную должность вполне может исполнять кто-то ещё.

— Что между вами вообще было? Всего лишь чуть-чуть любопытства и чуть-чуть сочувствия с обеих сторон. Ты принимаешь это за любовь?

— Немного любопытства и немного сочувствия — разве это уже не хорошо само по себе? И разве это не подходящее начало для любви?

Спустя семнадцать дней я стою над могильным камнем, на котором выбито имя Габи. Заказавший каменотёсу плиту не назвал ни её сословия, ни предков, но имя написано настоящее, не то, под которым она скрывалась. Могила довольно свежая, хотя и она, и камень уже завалены потемневшими листьями. Пока я путешествовал, Габи умерла тут, скорее всего в нищете и одиночестве, и в этом моя вина.

Солнце ещё только заходит, но на небе собрались сизые тучи и вокруг темно как в сумерки. Однако у меня нет сил, чтобы уйти отсюда и поискать ночлега. Ко мне подходит наследник здешнего владения — однорукий молодой человек с открытым, чуть простоватым лицом. Я вспоминаю, как обмывал и перевязывал его кровоточащую культю. Отец его погиб в том же сражении. Это было меньше полугода назад, но сейчас мне кажется, что прошло уже много лет. Нар приглашает меня переночевать, не говоря ни слова о плите и о той, что лежит под ней.

Я соглашаюсь, надеясь узнать хоть что-то. По дороге Нар рассказывает, что он уже многое научился делать левой рукой, но ему всё время кажется, что правая застыла скрюченной, такой же, как была, когда её пришлось отнять. По ночам она болит, лишая его сна, и как будто подворачивается. Нар не из тех, кто любит жаловаться, и слова даются ему непросто. Ему стыдно, что он беспокоит меня такими пустяками.

Я знаю, что такое нередко случается с оставшимися без руки или ноги, и несчастье это вовсе не шуточное. Поскольку мне приходилось читать о том, что с этим можно справиться, я предлагаю хозяину свою помощь. Он с радостью приглашает меня пожить у него две-три четверти луны.

Часть комнат в его доме всё ещё заколочена, но открытые приведены в порядок и прибраны. С ними живут несколько слуг, а кухарка уже хлопочет по хозяйству, готовя на ужин кашу со шкварками, любимую и северными простолюдинами, и северными благородными. В гостиную, где мы расположились на отдых, входит девушка, и Нар встаёт, чтобы представить мне свою сестру. Адри, услышав моё имя, глядит на меня с удивлением, почти с испугом, однако здоровается вежливо, едва ли не церемонно. Как это принято в здешних семьях, в нашем разговоре она почти не участвует, и лишь сосредоточенный взгляд серых глаз выдаёт, как внимательно девушка нас слушает.

После ужина меня устраивают на ночлег, и я пытаюсь отвлечь себя от иных мыслей, раздумывая, как бы устроить всё на следующий день. Описания того, как излечивали от болей в отсутствующей руке или ноге, были довольно невнятными. Однако я, кажется, понял, в чём там состояла суть. За завтраком я спрашиваю хозяина, есть ли в доме бòльшое зеркало. На наше счастье оказывается, что есть, но его спрятали от грабителей — и мы втроём открываем заколоченную комнату, сдвигаем мебель, обнаруживаем ход в подвал, и осторожно выносим ценную и хрупкую вещь по лестнице. Зеркало урготской работы, уже старое, чуть мутноватое, но совершенно целое, без трещин. Оно не так уж велико, и меня это как раз устраивает, поскольку его можно поставить на стол.

Я располагаю его так, чтобы край немного выходил за столешницу, а та часть, которая отражает предметы, глядела влево. Потом я прошу Нара сесть так, чтобы грудь упиралась в зеркало, голова была наклонена влево, чтобы видеть отражение, а обе руки лежали по разные стороны от зеркала на столе. Он садится и только потом, опомнившись, возражает:

— Но у меня всего одна рука!

— Однако вам ведь кажется, что их две. Не пытайтесь ничего понять и просто представьте, что делаете так, как я говорю. Это магия. Теперь сожмите обе руки в кулак. Разожмите. Снова сожмите. Раскройте ладони и растопырьте пальцы. Теперь облокотитесь на стол двумя руками.

Нар послушно выполняет всё, что я говорю. И назавтра, и через день — тоже. Временами это выглядит так, словно я издеваюсь над ним. Но я надеюсь, что мой способ должен сработать.

Через пять дней Нар сказал мне, что теперь потерянная рука мешает ему гораздо меньше. Он мог бы продолжать эти занятия и сам. Но моё присутствие давало ему уверенность. Я решил задержаться в его доме, хотя бòльше мне тут делать было нечего, и я не знал, куда себя деть. Мы занимались сразу после завтрака и заканчивали уже к полудню. По счастью, я почти не высыпался в дороге и теперь спал едва ли не все дни напролёт. Если бы не это я, боюсь, выпил бы всё бывшее в доме вино, и мог бы пристрастить к этому и Нара. Мне приходилось видеть немало покалеченных воинов, которые ударились в беспробудное пьянство.

На шестой день Нар сразу после наших занятий уехал к портному, чтобы заказать себе новую одежду. Я остался в доме с Адри и слугами. Когда я вышел из комнаты, девушка подошла ко мне и сказала:

— Я должна поблагодарить вас, сир Шади. С тех пор, как брат вернулся домой, он почти не спал. Нар ничего не говорил мне, но я слышала, что каждую ночь он ходит по дому. Теперь ему гораздо лучше.

— Я рад этому, госпожа моя. К сожалению, я не могу вернуть ему руку…

— Сир Шади, вы всегда такой?

— Какой?

— Как будто всё, что происходит в этом мире, зависит от вас. Неужели вы полагаете, что смогли бы, скажем, предотвратить войну?

Я задумываюсь:

— Не знаю, что было бы, не уйди я с должности королевского камергера…

— Тогда вы не спасли бы Миро.

— Да, пожалуй, так… — тут я осекаюсь. — Погодите, госпожа, откуда вы узнали эту историю?

— Габи много рассказывала мне. Думаю, вы сильно занимали её мысли. И не глядите на меня так! Да, я знала, кто она такая, мы были дружны.

— А я дал ей умереть здесь, скорее всего — от голода…

Адри вскидывает голову и глядит на меня с гневом:

— Габи была не из тех, кто позволил бы себе умереть от голода. Да и тем, кто оказался рядом с ней, если уж на то пошло.

— Расскажите мне как можно бòльше о её жизни здесь, госпожа моя.

— Наш лекарь ушёл с войсками. А между тем женщины продолжали рожать, а дети — болеть. Габи знала ремесло повитухи, и целебные травы, и к ней обращались со своими заботами и благородные, и простолюдинки. Мои отец и брат ушли на войну, и в доме не хватало даже хлеба. Потом Нар вернулся без руки, совсем слабым, и его надо было выхаживать. Я помогала Габи в её занятиях. Пусть кто-то из соседей считает это позорным, но у нас каждый день была гороховая похлёбка, а по праздникам — и яичница.

— Не вижу, что здесь зазорного, госпожа моя. Я сам часто бывал лекарем. Но Габи привыкла к роскоши, ей, наверное, пришлось тяжело?

— Мы жили трудно, сир Шади, но не надо нас жалеть. На свой манер мы были счастливы, часто смеялись и шутили, чуть-чуть сплетничали. Габи всегда зависела от милости чужих людей, а теперь к ней приходили за помощью. Она редко отказывала даже тем, у кого не было, чем заплатить. Но ей пришлось по нраву быть самой себе хозяйкой.

— Отчего она умерла?

— В край пришло поветрие, сир Шади. Вы ведь видели свежие могилы на кладбище? От него многие не убереглись, и даже вернувшийся лекарь мало кому смог помочь. Но последний свой год Габи провела так, как желала.

— Надгробную плиту заказали вы?

— Да.

— Я благодарен вам за это, госпожа моя.

Адри встряхивает головой, лёгкие светлые волосы отлетают ото лба.

— Мне стыдно было бы этого не сделать. Габи осталась моим единственным другом. Вы, должно быть, видели немало бед, но не думаю, что вас часто предавали, сир Шади.

Я перебираю воспоминания. Покойный король Хайдор изменил своему долгу по отношению к моему отцу, но не был мне близок и не предавал ещё и дружбы. Альда не смог справиться со своей слабостью, но честно покаялся мне в этом, и многое совершил, чтобы загладить сделанное. Рил оказался в войске Атки, но не выдал никаких наших общих тайн. Я был признателен удаче, которая ни разу не свела нас в боевом строю друг напротив друга.

— Пожалуй, это правда, но почему вы так думаете?

— Вы умеете находить себе друзей, а это мало кому дано. Родители полагали, что родные и соседи всегда помогут им. Они ведь и сами многим помогали. Но когда отец уехал, а в провинции начался голод, я поняла, что каждый сам за себя. Теперь эти же люди осуждают меня за способ, который я нашла, чтобы прокормиться. И даже брат, похоже, считает меня опозоренной, хотя и не говорит об этом.

Мне хочется оградить от новых бед эту гордую девушку, которая держится так, словно не нуждается ни в чьей помощи. Я задумчиво отвечаю:

— Люди часто бывают злы, но обычно они слишком ленивы, чтобы долго заниматься чужими делами. Поезжайте в столицу, тем более, что Нару полагается пенсия. Жизнь там сейчас недорога, и вы вполне можете задержаться на несколько лун.

— Это хороший совет, сир Шади, спасибо. Брату тоже не помешает развеяться. Простите, что так долго занимала ваше внимание.