Марина Мартова – Та, что надо мной (страница 30)

Я говорю собранным в комнате слугам: «Молчите, даже если я скажу что-то не так, а потом подтвердите мои слова». Посылают за Гертом.

Я говорю, презирая себя за эту игру на чужой слабости:

— Сир, руки тоже слушаются вас плохо. Осматривая посуду, вы просыпали на лавку какой-то порошок. Виночерпий решил попробовать, что это такое, лизнул палец — и вот что с ним теперь.

Отравленный слуга, которого снова привели сюда, полусидит-полулежит кулём у стены и пытается слабо кивнуть. Остальные галдят, утверждая, что так и есть, и добавляя подробности, которых я и сам бы не смог выдумать.

— Что ж, — отвечает Герт — всё раскрылось, и я буду наказан поделом.

И тихо добавляет:

— Но попробовать всё же стоило.

У него слезящиеся голубые глаза с красными прожилками. Он смотрит на меня и Малву без раскаянья и сожаления.

— Такой ценой?

— У меня кто-то украл годы моей зрелости, прекраснейшие в жизни мужчины, когда он доказал свою силу и стал сам себе хозяином. Вы понимаете, что это такое, когда ты не можешь взбежать на гору? Cкакать на лошади? Когда женщины вместо восхищения глядят на тебя с жалостью?

— Что вам обещали? — спрашиваю я. — Силу и здоровье? Вы уверены, что это не был просто ловкий обман?

— О, нет. Кори показал мне….

Он хрипит и хватается за горло, его дыхание пресекается. Это йортунское заклятие молчания, и мне страшно подумать, сколько жизней оно могло потребовать здесь, на нашей земле, где магия стоит дорого. Герт падает на колени и недолгое время ещё силится вдохнуть, беззвучно и страшно. Его лицо становится багрово-сизым. Потом всё заканчивается.

— Я прикажу вздёрнуть его тело на виселице у всех на виду, — говорит Малва.

— Это скажет Оллину, что покушение провалилось. Полагаю, что в таком случае он сразу же начнёт готовиться к новому, — замечает Миро, всё это время сидевший без единого слова.

— Боюсь, — мрачно отвечает герцог, — в нашем стане и без того найдутся те, кто донесёт ему об этом.

Для благородного такая публичная казнь, пусть даже посмертная — огромное бесчестье. Но и преступление распорядителя страшно. Прежде всего, тем, что он предал человека, искренне желавшего ему помочь. Однако меня ужасает в нём и другое. Я слишком хорошо понимаю слова Герта. Сколько дней своего детства я провёл больным, в постели, пугаясь собственного бессилия или горячечного бреда, вместо того, чтобы играть с Вулом или приглашёнными отцом мальчишками. И как трудно мне было потом ладить с товарищами, к которым я просто не умел подступиться. Мои сверстники любят вспоминать о шалостях тех времён, часто небезопасных, но неизменно увлекательных. А меня слишком редко брали в компанию, да и отец так трясся надо мной, что я боялся его огорчить. Кто-то украл у меня бòльшую часть моего детства, и это очень невесело.

Герт с обычным для него безоглядным бесстрашием решил выправить свою жизнь. Вся разница между нами в том, что я никогда не считал свою жизнь ценнее той, которая принадлежит любому другому человеку. Но какая-нибудь из полученных мной ран тоже могла бы сделать меня расслабленным — и сумел бы я тогда дожить с достоинством остаток дней? Не знаю.

— Но вы были правы, — продолжает Великий герцог. — За этим покушением ясно видны уши Оллина Кори. Полагаю, что примерно так же был отравлен и Сейно.

— И тем же ядом, как и покойный король. Так что Сулва знал, в чём вас будет правдоподобным обвинять, — добавляю я. — Действия этого порошка разнообразны.

Тут я прикусываю язык, чтобы не сказать лишнего при Миро, и приказываю снова вывести слугу во двор, а потом пристроить в какой-нибудь комнатушке. Его совсем скрутило от боли, лицо опухло, губы вздулись, как будто его искусал пчелиный рой.

Остаток дня и всю ночь мне и слугам пришлось возиться с Тиго. Так, как выяснилось, звали виночерпия. Впрочем, имя я узнал у других слуг, поскольку по бòльшей части он уже плохо соображал, о чём его спрашивают, а когда мог вразумительно ответить, опухшее горло мешало ему говорить внятно. Сейно Тэка был немолод, и сердце у него было уже слабое, поэтому яд пощадил его достоинство, убив быстро. Обыкновенно отравленный кончает жизнь в собственных нечистотах. Бедняга Аддо Кори дошёл до моего дома сразу же, как только понял, что с ним сделали, и умирал у меня на руках двое суток. В Тиго мы влили с дюжину кружек воды, и почти вся она вышла не теми путями, какими ей положено. К счастью, к утру он сумел отлить, пусть и очень тёмной мочой. Так что у меня появилась надежда, что он переживёт и этот день, хотя в любом случае Тиго вряд ли мог рассчитывать, что он увидит внуков или хотя бы будет пользоваться сносным здоровьем в оставшиеся ему луны.

На рассвете я велел согреть мне тёплой воды, помылся и сменил одежду, готовясь присутствовать на переговорах. На виселицу во дворе был вздёрнут труп Герта. Налетевшие вòроны уже били по нему клювами, и он раскачивался туда-сюда.

Великий герцог отправил Атке свой ответ, и между нашими лагерями уже возводили шатёр для того, чтобы командующие войсками могли прийти к соглашению. Обе стороны по-прежнему не доверяли друг другу, но у Атки были наши пленные, взятые во время ложной атаки из крепости, а также те, кто пробирался к Малве, но оказался захвачен по дороге. Пленных, которых взяли мы, прежде всего во время недавнего прорыва и окружения противника, было ещё бòльше. В иные времена каждый из них оказался бы предметом торга в течение нескольких лун, тем паче, что многие были из благородных и богатых домов. Теперь всем нам было не до денежных расчётов. Пленники были обузой, и чем дольше каждый из них оставался у врага, тем бòльшая опасность грозила его жизни. Одно только составление списков тех, кто должен быть освобождён, заняло несколько дней.

Взаимный обмен клятвами тоже затянулся. Было принято решение принести их письменно, и теперь каждый искал извороты и умолчания в обещаниях противника.

Войска не выказывали особого недовольства этими задержками. Кто-то был измотан прошедшим голодом и осадой, кто-то ещё необстрелянным вступил в свой первый бой сразу после изнурительного трёхдневного марша. Я же воспользовался передышкой, чтобы пополнить запасы, необходимые мне как лекарю. В соседней деревеньке обнаружилось крепчайшее и чистейшее хлебное вино из всего, что я когда-либо видел. Одного из лекарей я послал на ближайший бòльшой базар купить крепких шёлковых ниток, полотно и макового настоя. Его нередко тоже готовят на хлебном вине, так что он отлично сохраняется до весны. Делать настой сам я не рисковал, а лекаря попросил убрать бутыль в сундук, запереть, и хранить ключ у себя, пока в нём не будет надобности.

Глава 9

Дороги уже сильно развезло, так что мои походы за припасами затянулись. В один из дней я вышел из лагеря ещё зимой, а вернулся весной. Под ослепительно ярким солнцем снег растаял всего за сутки. К одному из сезонов недавно была добавлена лишняя луна, но даже с учётом этого весна выдалась на редкость ранней.

Я плёлся по раскисшей дороге и вспоминал другую до срока наступившую весну времён своей юности. Тогда я уже прошёл Обретение, но отец ещё не загружал меня работой, и я частенько уходил скитаться по окрестностям Вилагола один или с друзьями. Обычно меня манил путь на север, который шёл вдоль бòльшого озера Лактруит. В день перед ночью полнолуния озеро из-за талых вод разлилось, затопив дорогу. Я мог идти по ней лишь потому, что здесь, рядом со столицей, она была надёжно вымощена булыжниками, а я был в высоких, хорошо прошитых кожаных сапогах. Но утром вода всё равно доходила мне до колен. Когда же я возвращался домой, камни уже успели просохнуть и отсвечивали под солнцем нежным серым цветом.

Птицы бòльшими стаями летели с зимовок и искали отдыха возле озера. На придорожном кусте сидели несколько жаворонков со смешными рожками на голове, каких мне раньше ещё не приходилось видеть. Заросли рогоза на Лактруит кишели солидными благородными утками с задранными над водой гузками, мелкими вертлявыми нырками, церемонными поганками, и когда я подходил поближе, в глазах становилось пестро от прихотливой окраски их оперения. Возле берега расхаживали кулики, что-то выискивая во взбламученной грязи. Ранней весной охотиться на озёрах разрешено даже крестьянам, и у многих простолюдинов в эту пору вечером стоит на столе утиная похлёбка с молодой крапивой. Я же был свободен от охотничьих забот, и мог просто радоваться изобилию и щедрости мира, вдыхая всей грудью влажный воздух, напоённый запахами оттаявшей земли.

Ближе к вечеру я уселся на обсохшую траву возле дороги, решив перекусить взятой из дома снедью. Трубный, ликующий звук заставил меня поднять голову. Надо мной летели журавли. Они редко встречаются возле Вилагола, поскольку живут обычно на севере Павии, там, где много болот. Сердце моё замерло от благодарности при мысли, что, не закричи они, я мог бы и вовсе их не увидеть.

Когда я уже уходил от озера, меня настиг другой трубный звук, гораздо ниже, глуше и мрачнее. Это была выпь, и её голос словно бы предупреждал меня о грядущих горестях. И всё же это был, пожалуй, самый счастливый день в моей жизни.

Нынешняя стремительная весна подобным же образом, но куда сильней, томила меня предчувствием будущих бедствий. И ни молодая трава, ни кустики дрока вдоль дороги, уже собравшиеся разворачивать листья, не радовали меня. Я вспомнил, что когда-то Раян, показывая его мне, говорила, что он именуется не только дроком красильным, но и дроком кровожадным — не знаю уж, почему.