Марина Мареева – Наследницы (страница 4)

Нет, это был не ее случай. Она никогда не верила в то, что любовь слепа. Саше она всегда представлялась зрячей. Так и жила. Если б кто-то сказал, что ее муж способен на подлость, она не удивилась бы и не возмутилась. И это она про него знала. Но одно дело знать, другое — с этим столкнуться. Бог не уберег. Кто-то из «доброжелателей» донес, что видел, как Сашин муж приходил к ее отцу просить деньги на содержание сына. Любовь как отрезало. Объясняться с мужем Саша не стала. Она придерживалась правила: если надо объяснять, объяснять не надо. И хотя изредка делала исключения, для подлости — а именно так она расценила поступок мужа — исключений быть не могло.

Как нередко бывает, стоит только начать — и пошло-поехало. Следом за одной подлостью явилась другая. Их большую квартиру в добротном доме на Остоженке бывший муж быстро разменял на комнату в коммуналке в центре Москвы для себя и крохотную двухкомнатную квартиру в очаковской тьмутаракани. В полной мере размах его подлости обнаружился меньше чем через год. Дом, куда переехал бывший, приглядела одна крутая фирма и купила его. Жильцов коммуналок расселили по отдельным квартирам. Стало ясно, почему бывший муж выбрал именно этот вариант и так торопил Сашу с переездом. Он-то знал о намерении фирмы прибрать дом к рукам — об этом ему рассказал приятель, который там работал. За все эти годы папаша видел сына два-три раза. О том, чтобы он прописал мальчика к себе, не могло быть и речи. К тому же бывший не долго грустил и обзавелся новой семьей. Переехав в очаковские «хоромы», Саша сделала небольшой косметический ремонт. Тем и ограничились.

Галина Васильевна полулежала на кровати в комнате внука. На столике у изголовья лежали таблетки, пахло корвалолом. Она разглядывала потолок: «Побелить бы. И обои хорошо бы переклеить, — она провела рукой по стене, — тоскливые какие-то, выцвели совсем».

— Бабулик, — в комнату заглянул Андрей, — ну как ты тут, не передумала еще вслед за дедуликом коньки отбросить?

— Как ты смеешь так с бабушкой разговаривать?! — с возмущением крикнула из кухни Саша.

— Еще как смею! — огрызнулся сын. — А чего так убиваться-то?

— Андрей, оставь бабушку в покое, иди мой руки и за стол. — Она вышла из кухни, неся тарелку с дымящейся отварной картошкой. — Мама, пойдем, я уже все приготовила.

— Сашенька, — Галина Васильевна с трудом поднялась с кровати. На глаза навернулись слезы.

— Мама, прошу тебя, только не начинай.

— Я не об этом.

— Тогда что? Опять сердце?

— Слава богу, отпустило.

— Ну и пойдем. Картошка стынет.

— Сашенька, понимаешь, — мать извлекла из-под кровати рулон ватмана, — тут чертежи… я зашиваюсь…

— И что, плакать из-за этого? Какой пример ты Андрею подаешь?

— Ты не понимаешь, если я не сдам их послезавтра, меня не возьмут на это место.

— Тебе работы мало? Извоз, Арбат…

— Так мы бы от извоза отказались. Жалко ведь, если не возьмут, — Галина Васильевна обреченно опустила голову, — я это место полгода ждала.

— Мама, — Саша перешла на шепот, — давай потом поговорим. Не надо, чтобы Андрей слышал. Пойдем потихоньку, — она взяла мать под руку и, обращаясь к сыну, укоризненно воскликнула: — Андрей, почему ты еще не за столом?!

Андрей стоял у вешалки и шарил по полке в поисках шапки. Всем своим видом он показывал, что: а) его не поняли; б) смертельно оскорбили.

— Сынок, ты куда?

— У меня репетиция, — не повернув головы, ответил он.

— Подождет твоя репетиция. Ты что, не можешь посидеть с нами полчаса? — Саша поставила на стол тарелку.

— Я опаздываю.

Саша повысила голос:

— Андрей, ты с нами обязан сесть за стол.

— Я никому ничего не обязан! — Он решительно шагнул к двери.

— Нет, ты обязан помянуть деда! — Саша ринулась ему наперерез и, упершись руками в стены коридорчика, преградила путь.

— Он мне не дед! — зло процедил Андрей сквозь зубы. — Отойди от двери! Слышишь, отойди!

— Нет, не отойду, — в упор глядя на сына, сказала Саша.

— Андрей, — подала голос Галина Васильевна, — Андрюшенька, пожалуйста, прошу тебя.

Конечно, в глубине души он жалел бабулика и мать, но открыто показать, что дал слабину… Нет, в его планы это не входило. Он нарочито лениво развернулся на сто восемьдесят и взял курс на стол. Их старый круглый стол. Сколько Андрей себя помнил, он всегда стоял в середине комнаты — его вывезли из квартиры на Остоженке. Еще пару лет назад он уговаривал мать выкинуть рухлядь на помойку. Но когда за этим круглым столом на его четырнадцатилетии хватило места всем его гостям в количестве четырнадцати голов, он заценил этот многоуважаемый стол.

Не раздеваясь, сунув шапку в карман куртки, Андрей сел. Критическим взглядом обозрел сервировку стола.

— Нет, это не Ван Гог! Такое количество жратвы я видел только на картинах старых мастеров.

— Наполни рюмки. — Саша раскладывала картошку по тарелкам.

— Во жизнь! Мать, а мне как? До краев или символически?

— Символически.

— Оборзеть! Ща пойду водярой на преподавателя дышать.

— Андрюшенька, сними куртку. — Галина Васильевна подвинула к внуку тарелку с балыком.

— Мать, — он послушно снял куртку и наполнил рюмки, — ты ж меня за банку пива, если унюхаешь, целую неделю потом пилишь.

— И впредь пилить буду.

— Ну как, не чокаясь? — Андрей поднял рюмку. — Ладно, пусть земля ему будет этой… как ее, периной.

— Пухом, — поправила Саша.

— Во-во, пухом… прахом.

Они выпили. С минуту помолчали.

— Милиционер родился, — первым нарушив тишину, прокомментировал Андрей.

— Перестань болтать, ешь лучше.

— Мать, да у нас балык! Чума! Спасибо дедушке, что помер, я хоть балыка попробую.

Саша дала сыну подзатыльник.

— Саша! — Галина Васильевна с укоризной посмотрела на дочь. — Ну разве так можно? Дорогая ты моя…

Андрей встал из-за стола, направился к двери, на ходу надевая куртку. Галина Васильевна кинулась за внуком.

— Андрей, Андрей, прости ты ее, — она попыталась взять его за руку, но он убрал ее за спину, — но ты тоже… не прав… так нельзя… он же тебе все-таки дед.

— Дед! — Андрей кипел от возмущения. — У меня не было деда! И не будет! — Он открыл дверь, вышел на лестничную клетку и, обернувшись, в отчаянии крикнул: — Хватит с меня! — И направился к лифту.

— Андрюшенька… — едва слышно выдохнула Галина Васильевна.

Не дойдя до лифта, он вернулся и, глядя бабушке в глаза, с болью и отчаянием заговорил:

— Что? Что?! Я не прав?! Вы тут копейки считаете, мать на двух работах горбатится, ты глаза ломаешь со своими чертежами, а он? Не было никакого деда, знать его не знаю. Все! — Он хлопнул дверью.

Галина Васильевна растерянно посмотрела на дочь.

— Мам, извини, я не хотела.

— Понимаю, но все же… — Галина Васильевна подошла к столу и села. — А Андрюша нас обманул.

— О чем ты?

— Нет у него никакой репетиции. Вон его виолончель.

На днях прочел интервью с Сальвадором Дали. Из неопубликованных. Ему предложили расставить в порядке значимости художников всех времен и народов. Ограничили двадцатью. Так вот, на первое место он поставил Рембрандта, себя — на девятнадцатое. Когда его спросили почему, он ответил: «Я-то понимаю, как я это нарисовал, а когда смотрю на Рембрандта, не понимаю. Как он это сделал? Загадка!»

Я стал думать и поймал себя на мысли, что мне знакомо это ощущение. Иногда я сам не понимаю, как у меня получается та или иная работа. Боже упаси, не мня себя великим художником… «Не мня». Какое смешное слово, можно ли так сказать по-русски? Можно? Нельзя? Какое это имеет значение… Главное, что это действительно так Эта мысль придала мне сил, я с удвоенной, утроенной энергией ринулся в работу и… тотчас получил по башке. И от кого? От Сафонова! От этого придворного ремесленника. Мы встретились с ним на выставке Алика Цветкова в ЦДХ. Увидев его, я отвернулся, но он сам ко мне подошел. Его прямо распирало. Он принялся обсуждать картины Алика. Прошелся по всем и ни об одной не сказал доброго слова. При этом, как всегда, был мил, корректен, изящен, черт бы его побрал! Я был вне себя, но виду не показал. Кто бы говорил! У самого таланта — с гулькин нос, а самомнения — за три дня на велосипеде не объедешь. Обслужил все дворы мира, только скотный остался неохваченным, и даже не покраснел. А чему я, собственно, удивляюсь — в его палитре этой краски нет, не было и не будет. Но что у него бесспорно присутствует, так это талант внушать окружающим, какой он талантливый. Даже умные люди попадались на его трюк. Некоторые, правда, потом удивлялись, как они могли заглотить этот крючок. Тот же Алик мне рассказывал, что это было как наваждение. Но он смог от него освободиться, а другие так и пребывают в убеждении, что перед ними художник с большой буквы. Разделавшись с Аликом, этот гипнотизер изящно прошелся и по мне. Как великую тайну он доверительно сообщил, что, оказывается, ежедневно создавать шедевры невозможно. Никому, будь ты хоть семи пядей во лбу. Но по-человечески он меня конечно же понимает и даже сочувствует — содержать такую армию жен, любовниц, детей-внуков. Тут нужно пахать не останавливаясь, как конвейер. Мелкий пачкун! Мне так хотелось треснуть его по башке чем-нибудь тяжелым. Но мараться об такого — ниже моего достоинства. Когда его фонтан иссяк, я напомнил ему слова Антона Павловича: «Каждый писатель должен быть графоманом, но не каждый графоман — писатель». Не прощаясь, развернулся и пошел прочь. То же самое можно сказать и о художнике. Я искренне верю в то, что иду по верному пути. Надеюсь, что по верному, и сворачивать не собираюсь. Буду продолжать делать что должно, а там пусть будет что будет.