Марина Лебедева – До последнего часа (страница 2)

– Но я ничего не сделала.

– Ты нарушила комендантский час, этого хватит, чтобы тебя шлепнули. Потом. Такое не прощают, – усмехнулся он, намекая на последствия удачного удара.

Шантаж

Завьялов привел меня в какое-то полуподвальное помещение и закрыл дверь на ключ. Пахнуло сыростью и плесенью. Щелкнул выключатель. Я мельком огляделась. Обстановка более, чем скудная: в углу старый кухонный шкаф, посередине – облезлый кожаный диван, несколько стульев сгрудились вокруг некрашеного стола, под которым стоял ящик с пустыми бутылками, да ещё, пожалуй, окурки, разбросанные по всему полу.

Унтер-офицер предложил мне снять пальто, бросил его на один из стульев, туда же отправил свою шинель, а сам, развалясь, удобно устроился на диване. Я стояла, не зная, куда деть руки, когда он бесцеремонно в упор разглядывал меня.

– Годится! – закончил он свой осмотр, решительно поднялся и шагнул ко мне.

Я попятилась. Отступая, я наткнулась на что-то жесткое. Это был необструганный топчан с запекшимися следами крови. Перехватив мой взгляд, немец пояснил:

– Здесь говорят даже молчаливые. Но тебя я бить не буду. У меня другие планы.

Он щелкнул наручниками, и я оказалась прикованной за руку к водосточной трубе. «Предусмотрительный. Боится за свою рожу», – пронеслось у меня в голове.

Завьялов закурил, сладко затянулся и принялся объяснять свои планы:

– Понимаешь, я как раз собирался сейчас завалиться к какой-нибудь подружке на всю ночь, а тут и ноги топтать не надо. Сама пришла, – он ухмыльнулся. – Тебя как зовут?

Я демонстративно отвернулась, а он продолжал:

– Мы договоримся? Тебе ведь не нужны неприятности?

Я упрямо молчала, мысленно ругая себя за то, что так глупо влипла. Повернувшись, пронзила его испепеляющим взглядом: пусть не думает, что его боятся.

– Не надо так на меня смотреть. Не я виноват, что ты здесь. Большевики всё ценное увезли или взорвали. А вас оставили. Нам. Вот мы и вывозим бесплатную рабочую силу. Эшелонами. Но, – загасив папиросу о стол, он испытующе уставился мне в глаза, – если какая-нибудь краля не хочет ехать в Германию, я могу помочь. Не за так, конечно. Принесет ко мне на квартиру литр самогона под вечер. Сама! И сидит спокойно дома. Так и быть, с тебя даже самогон не возьму. Я сегодня рыцарь.

– Кобель ты паршивый, а не рыцарь! – не знаю, как это у меня вырвалось, я не хотела его злить.

– Пусть так, – согласился он, – а ты – дура. Я думал, всех дур в Германию угнали, так нет же, ещё одна осталась. Пойми, наконец, женщина – это всего лишь военный трофей, что-то вроде добычи на охоте. И никто, – он выдержал выразительную паузу, – в отличие от меня, согласия не спрашивает. Вступает в силу закон войны, вернее, право победителя: увидел, понравилась, взял. И никаких угрызений совести. Так что всё по правилам.

Мне стало так противно и гадко от его циничных речей, что у меня невольно вырвалось:

– Скотина.

Он резко обернулся и полоснул недобрым взглядом:

– Скотиной быть проще: совесть не болит и всегда при деньгах. Я бы на твоём месте не ругался, грубиянка. Пока я веду себя культурно, а вообще-то я за тебя уже заплатил – могу не спрашивать.

Если раньше я ещё на что-то надеялась, то после этих слов до меня начал доходить истинный смысл того, почему я здесь. Конечно, краем уха я слышала подобные истории, но мысль, что это должно произойти именно сейчас и именно со мной, надвигалась неотвратимо и страшно. Я начисто лишилась способности думать о чем-нибудь другом.

Всё во мне протестовало. Он не может со мной так поступить! Я же не просто так, я выполняю задание. Меня надо допрашивать, а не… Может, потребовать, чтобы меня отвели куда следует? Я почувствовала, как кровь отливает от моего лица:

– Как заплатил?..

– Очень просто, – пояснил он, пристально наблюдая за мной и фиксируя взглядом малейшее движение, – тебя наш информатор сдал. Девка, говорит, у меня есть на крючке неплохая: глазищи тёмные, а волосы, как лён. Я подумал и заплатил. Знает, стервец, мою слабость.

Совсем весело получается. Кто же этот гад?

– Ты что же меня… купил?

– Не тебя, – снисходительно поправил мой «хозяин», – мы же не в Африке, а информацию. За неё дают деньги, свободу, жизнь или передышку между пытками. А уж как её использовать, зависит от того, у кого она находится. Пока она у меня. Пока. Тебя ведь зовут… Наташа?

От его внимательного взгляда не укрылось то, что я вздрогнула. Удовлетворенный тем, что я себя невольно выдала, Завьялов рассказал, что знает обо мне.

– Короче говоря, – подвел итог сказанному, – Данилова Наташа – интересный собеседник на допросах. Тебя выпотрошат, как курочку, а потом обезображенный трупик закопают где-нибудь на пустыре.

Отпираться было глупо. Я уверенно заявила:

– Я ничего не скажу.

– Какая наивность! – удивленно воскликнул он. – Это вопрос времени и усердия. Что же ты несёшь?

Он заинтересовался моим пальто: внимательно осмотрел все швы, тщательно прощупал лацканы воротника, рукава, осмотрел карманы. Ничего не обнаружив, жёстко сказал:

– Игры в благородство кончились. Теперь ты.

Завьялов подошёл ко мне. Он смотрел именно туда, где, как мне тогда показалось, не бумажный прятался листочек, а жёг грудь лист раскалённого железа.

– Там?

Я инстинктивно закрыла вырез платья свободной рукой и отчаянно замотала головой:

– Там ничего нет.

– Так уж и ничего? – с язвительной насмешливостью переспросил он. – Сейчас посмотрим, – и властным голосом приказал: – Руку убери!

Я замотала головой ещё сильнее.

– Давай сама! – заорал он.

Мне было невыносимо видеть его нагловатую ухмылку. А что мне ещё оставалось? Я не хотела, чтобы он сам это сделал.

Краснея как рак, я извлекла из тайника свой смертный приговор, надеясь тут же его уничтожить. Но унтер-офицер моментально среагировал, выхватив листок из рук, и отошёл в сторону. Торжествующая улыбка заиграла у него на лице. Я чувствовала себя предателем.

Я смотрела на него глазами побитой собаки, которая хочет укусить, да не может. А он, казалось, совсем забыл о моём существовании, и, любовно расправив сложенный листочек, всматривался в слова и цифры шифровки.

На вид офицеру было лет двадцать пять. Видимо, он принадлежал к категории тех мужчин, которые следят за собой: чёрные смолистые волосы, спадающие на высокий лоб, гладко выбритое с правильными чертами лицо, аккуратность в одежде, присущую немцам, дополняли до блеска начищенные сапоги, из голенища одного из них выглядывала наборная рукоять финки. От него исходил тонкий запах одеколона. «Как есть бабник», – неприязненно подумала я.

Во всём его облике, в манерах было что-то от дикой кошки: грациозная, знающая себе цену, немного ленивая, в нужный момент готовая к стремительному прыжку.

– Вот это бумажка! – с видимым удовольствием протянул он. – Для меня это – повышение в звании, для тебя – путевка в гестаповский санаторий. Номер люкс. А могу ведь и передумать, – он с добрейшей улыбкой позвенел ключами от наручников, – если подружимся. Я тебя приодену, подкормлю…

– Губы оботри, а то уже слюни капают. Я лучше умру от голода.

Свой страх я решила скрыть за несвойственной мне грубостью. Странно, но я даже обрадовалась, что у меня был выбор.

– Глупо, – разочарованно протянул Завьялов. – Я не деньги тебе предлагаю, а жизнь.

Но мне такая жизнь была не нужна. Всё это было похоже на какую-то странную игру. Зачем ему моё согласие, когда можно обойтись без церемоний? Я и так полностью в его власти. Мне ни за что с ним не справиться! Что я могу? Укусить пару раз? Исцарапать, как котенок? Даже в окно выпрыгнуть нельзя, оно маленькое с решеткой, да ещё почти под потолком. А дверь закрыта на ключ. Ключ у него в правом кармане брюк. Я это запомнила. А ещё и наручники…

Я чувствовала себя маленьким жучком на чужой ладони: прихлопнут сразу или сначала крылышки оборвут? Может, ему нужна победа над чужой волей? И, чем сильнее жертва сопротивляется, тем слаще кажется вкус победы? От этих мыслей мне стало нехорошо.

Завьялов подошёл ко мне почти вплотную и уже наматывал мои волосы себе на палец.

– Немецкому офицеру многое позволено, – уверенно заявил он.

В голове у меня тут же созрел план: если будет лезть – разобью ему головой переносицу в кровь. Такое не прощают. Я знала, что смогу нанести только один удар, но его бы хватило, чтобы планы на мой счет изменились. Он просто забьет меня до смерти.

Тем временем его взгляд скользнул по моим губам, подбородку и (о ужас!) опустился к довольно глубокому вырезу платья, остановившись на первой пуговичке. Это был откровенный, обжигающий, чисто мужской взгляд, одинаковый для всех времен и народов.

В эту минуту я испытала парализующее чувство страха. Начинается… Хотелось зажмуриться и заорать. Меня колотила мелкая дрожь. Она помимо воли, как током, прошивала всё моё тело.

Мысленно я попрощалась с последним пристанищем и случайно натолкнулась на его взгляд. Какое-то время мы просто смотрели друг на друга: я – с ужасом, он – с интересом.

Из оцепенения меня вывели его неторопливые слова:

– На сегодня, пожалуй, хватит. Иди домой, в куколки поиграй.

Он освободил меня от наручников.

– Я могу идти? – спросила я, не веря в своё освобождение без всяких условий.

Он кивнул утвердительно. Я взяла пальто и, пока «рыцарь» не передумал, поспешила одеться, но успела лишь сунуть одну руку в рукав.