Марина Кравцова – Семицветье (страница 2)
***
Ночь. Из трактира доносятся звуки скрипки. Трактир – это такой дом, где останавливаются путники, а местные приходят по вечерам, едят, пьют и веселятся. Я и сама люблю невидимкой затаиться у окна, слушать музыку. Деревья тоже ее любят. Если бы люди знали, может, приходили бы в лес играть для них?
Я бы и сама сыграла для людей, но боюсь. Они, вроде, и неплохие, но кто их знает, что сделают, услышав вдруг звуки ниоткуда? А раскрываться и того опаснее… И потому я жду и совсем уже глубокой ночью вхожу в дом Тэнго – молодого мастера-кукольника. Он мне нравится, он любит лес, а еще – вырезает игрушки из коряг. Хорошо, когда умершей частице дерева дается новая жизнь… Вот они, стоят на полке – мои любимцы! Кот и кошка. Гладкие, округлые, блестящие, пестрящие веселыми разводами. Котик светлый – ольха, кошечка темнее – дуб. В них красота древесная, глаз не отвести. И я начинаю ворожить…
Хорошо поработал мастер Тэнго, вложил душу, вновь пробудил жизнь, мне надо лишь дать ей раскрыться. Как почке на ветке. Тихо-тихо запеваю я песню. Она ни о чем и обо всем. Люди, наверное, сочли бы ее схожей с легким, веселым шелестом листвы… Но кошки, когда-то сами бывшие деревьями, понимают – это песнь весны, песнь пробуждения. И они оживают. Шерстка блестит, подрагивают ушки, легко ступают мягкие лапки. Светлый кот сразу прыгает с полки мне под ноги и начинает об них тереться. Темная кошечка ждет, лениво потягивается и наконец, изящно спрыгнув на пол, также подходит ко мне. А молодой мастер спит, и, наверное, слышит во сне мою песню. Но он не проснется, я этого не хочу, моя магия не даст.
Мне нравится этот дом, пахнет деревом, пахнет травами. Зла не чувствуется. И я начинаю играть. Хотя я с рождения – покровительница вишневых деревьев, но сейчас у меня в руках три стебля с гроздьями розовых колокольчиков. Они волшебные, разных размеров, и издают переливы чистейших звуков – ни у кого больше нет такого инструмента. Кот и кошка начинают мяукать – подпевают мне, ходят кругами. Весело!
Надоедает играть, и я опускаюсь на теплый дощатый пол. Луна ярко светит в окно. Кот и кошка садятся рядом, я глажу их пушистые спинки.
– Что, друзья, хотите узнать, откуда у меня эти колокольчики? – спрашиваю я их.
– М-р-р, – отвечает кошка.
– Мя-а… – отвечает кот.
– Тогда слушайте.
***
Случилось это давным-давно. Я была совсем девчонкой, хранительницей тоненькой вишни. В нашем лесу водились феи, духи и дриады, а вот эту деревушку люди тогда еще не отстроили. Проживал здесь лишь травник с семьей, но люди приходили к нему отовсюду, кто за снадобьем, а кто за советом – мудрый был человек.
Но нашла и на него напасть. Бродила по нашему лесу осенняя печальница. Маялась, неприкаянная, и однажды, встретив травника, навела морок. Слег, бедняга, жить расхотел и угасал понемногу.
Больше всех горевал его младший сын Иркас – паренек лет двенадцати, с волосами белыми, словно цветы моей вишни, и с темными, как ее ягоды, глазами. Забрел он однажды вглубь леса, сел у ручья под моим деревом и горько заплакал. Я стояла рядом, невидимая, и раздумывала, как его утешить.
Соткалась тут из тумана осенняя печальница, белесая, зыбкая, с трудом собирала себя в видимый образ. Ее глаза, как болотистые водоемы, норовили затянуть в мутную глубину. Взглянула она на меня – ей-то моя невидимость нипочем! – и я перепугалась как ребенок. Молодая еще была.
Иркас тоже испугался, но не убежал. Сидел и смотрел, будто завороженный.
– Не страшись меня, дитя, – ласково зашелестела печальница. – Я сотворила напасть, я и развею. Обещаю, что отпущу твоего отца, если ты отдашь мне взамен силу своей молодости.
«Не верь ей!» – хотела я крикнуть, но Иркас уже вскочил на ноги.
– Так это ты всему виной! Перестань отца мучить! Сделаю все что скажешь, – он прижал руки к груди. – Хочешь, хоть убей меня потом.
Печальница нагнулась к мальчику и поцеловала его в лоб.
– Вот и все, – сказала она. – Никого убивать не надо. Договор наш скреплен.
***
Прошли годы, семья травника разрослась. Его старший сын взял себе жену из ближней деревни, дочку тоже сосватал охотник – но не увел за собой, а сам тут у нас поселился. Новые дети народились. А Иркас всегда был один. Никогда не смеялся. Не улыбался даже. Родные считали его порченым и были правы. Поцеловала его печальница – и забрала себе молодые силы, сама получила что хотела – обрела постоянный облик…
Иркас же от этого поцелуя разучился радоваться и потерял жажду жизни. Волновала его теперь только музыка. Он выучился играть на флейте и часто приходил с ней к ручью под мою вишню. В пору цветения я осыпала его лепестками, в другое время просто молча слушала. Иногда мелодии были тихими и спокойными, но чаще – пронзительно печальными. Мне-то ничего, а вот на людей от такой музыки навалилась бы тоска. Жаль было парня. И однажды я решила ему показаться.
Иркас не испугался. Долго мы смотрели друг на друга. Он попытался улыбнуться, но не смог и отвернулся.
Мы, дриады, многое знаем о том, что творится на свете. От листа к листу, от дерева к дереву передаются вести, а потом и ветер, играющий в кронах, их подхватит и несет в другой лес… Так я узнала, что ходит по лесам ангел – неслыханное дело! Вот и попросила свою вишню – скажи, мол, ветру, пусть донесет до ангела мое приглашение. Буду ждать его.
Лежала я как-то в траве и пыталась дыханием оживить засохшую яблоневую ветку, как делали порой старшие дриады. И увидела ее – прекрасную, сияющую, беловолосую… огромные крылья сложены за спиной. Кажется, я застыла с раскрытым ртом, словно человеческая девчушка.
А девушка-ангел приблизилась и пристально посмотрела на меня. Она ничего не сказала, но я мысленно услышала нежный голос:
«Мне передали, что дриада Сельна позвала меня в этот лес. Скажи, это ты – Сельна? Я Мирикки»
Я вскочила на ноги, растерянно вертя в руках яблоневую ветвь. И осмелилась заглянуть ангелу в глаза. Мирикки показалась очень уж печальной для такого светящегося существа. Откуда она вообще здесь? Старшие духи рассказывали, что ангелы могут перемещаться между мирами и дарить эту способность другим, но сами редко пользуются ею. И все-таки передо мной была обитательница Воздушного мира.
– Я Сельна… Я подумала… понадеялась… что ангел сможет помочь тому, кому никто уже не поможет.
Иркас как раз шел в нашу сторону со своей флейтой, и я просто указала на него. И увидела ее улыбку – улыбку ангела. Мирикки вежливо поклонилась мне и направилась Иркасу навстречу. Он остановился… юноша и ангел просто стояли и смотрели друг на друга. А я, отведя взгляд, увидела, как сама собой расцветает у меня в руках сухая яблоневая ветвь…
***
С тех пор Иркас и Мирикки каждый день встречались у ручья. Они просто сидели там и все так же молча переглядывались, а я, становясь невидимой, смотрела на них. Конечно, они мысленно разговаривали, а мне очень хотелось узнать, о чем… Люди бы сказали, что это не мое дело, но сами-то они в лесу не слишком стесняются его обитателей, доходит ли до секретных разговоров, поцелуев или чего-то еще… Что ж с того, что и мы – духи, феи, дриады – привыкли все видеть и слышать и считаем это в порядке вещей? Но сейчас мой слух вбирал лишь мелодии – Иркас часто играл ангелу на флейте. И хотя музыка была по-прежнему щемяще-печальной, что-то в ней изменилось… она стала как будто мягче, светлее… И однажды я увидела, как во время игры из глаз юноши медленно потекли слезы.
***
Был вечер, Мирикки бродила по лесу одна, а я молча ходила за ней – куда она, туда и я. Наконец девушка-ангел обернулась и отрицательно покачала головой.
«Я ничем не могу ему помочь, – зазвенел ее мысленный голос. – Он боится. Боится радости, боится того, что давно утратил. Не открывает сердце из-за страха, не дает себя исцелить».
– Но ведь так быть не должно! – воскликнула я вслух.
Я разозлилась. Как можно быть таким глупым, чтобы бояться радости? Говорят, что у людей чувства сложней, чем у нас, – чепуха! Все понимают, что такое веселье, свет, улыбка… а он, видите ли, не хочет.
Но глаза ангела, похожие на звезды, заглянули мне в душу, и я почувствовала, что сердце словно обновляется… Мирикки ничего мне не внушала, я сама училась думать по-другому. Иркас когда-то отдал часть себя, чтобы спасти отца. А почему бы и мне не отдать ему то, что я так хорошо понимаю и чувствую? Я всего лишь дриада или, по-другому, фея вишни, но ведь и у меня есть душа…
***
Этой ночью я пришла к Иркасу под окно и запела. Не так, как пою сейчас, тогда я была взволнованной и шумной, будто дерево под порывами ветра. И все же то была песня весны и цветения. Я хотела, чтобы человек ее понял и принял. Вложила в песню все, что есть общего у людей, дриад, ангелов, у всех, кто умеет любить и понимать весну…
А когда замолчала, сердце продолжало петь и ликовать.
– Вот так, Иркас, – прошептала я вслух на языке людей. – Вот так должен ты ей играть, вот так…
И убежала, чувствуя, как внутри у меня звенят невидимые колокольчики, а в волосах сами собой распускаются вишневые цветы…
Как же я удивилась, услышав на следующий день в мелодии, которую Иркас играл для Мирикки, отголосок собственной песни! Непривычно, робко, волнуясь, он пытался играть радость, и во взгляде его были свет и тепло… И я уже не замечала, что стою совсем рядом, забыв про невидимость. Просто тихо-тихо подпевала. А потом, приняв эту нежность в себя, слилась духом с собственным деревом, проживая в тот миг всю полноту его цветения. Приняла – и вернула, вскинув руки, рассыпая с пальцев розовато-белые лепестки. Они падали и падали на человека и ангела… Я увидела, как Мирикки, просиявшая еще сильнее, собирает их в ладони, создает маленькие пенистые вихри, бросает в Иркаса. И лепестки у него за спиной превращаются в белые, чуть тронутые розовым крылья. Вот тогда-то он и улыбнулся…