Марина Крамская – Главное – включи солнце (страница 7)

– Я очень, очень хочу тебя выслушать. И если ты не скажешь мне правду – я не смогу нас спасти.

Доктор о чем-то задумался – так плотно, что Нате показалось, что он заснул.

Наташа прикрыла глаза, чтобы увидеть его сны и прогнать из них самое страшное, но увидела только вспышки света сквозь красную занавесь собственных век.

Смотреть было нечего. Она открыла глаза. Доктор смотрел на нее.

– Ты и так не сможешь нас спасти. Мы погибнем, Наташа, если не спрячемся. И это будет для меня еще слишком хорошо – а лучше бы я гнил заживо лет сто, болтаясь подвешенным вниз головой. Вот что я заслужил, Наташа.

– Ты вот все это время лежал и вот это придумывал? Поберег бы силы, Саша, поспал бы лучше, чего тебе не лежится…

– У меня дырка в плече!

– Еще какая. – Ната показала окровавленную руку, и доктор закрыл глаза, чтобы ее не видеть.

Ему стало дурно, и через несколько секунд он опять потерял сознание.

Когда он очнулся, поезд стоял в тоннеле.

– Почему стоим? – спросил доктор, набравшись сил.

– Мы едем, – нахмурилась Ната.

– Почему кажется, что стоим?

– Потому что ты не хочешь домой. Боишься?

Доктору не хотелось отвечать. Ему хотелось погибнуть прямо здесь, на ее коленях, до последнего чувствуя ее руки – на плечах, на голове, на груди. Лучше бы она оставила его в этом вагоне – спаслась, спасла Каллиопу, ушла в солнечный день, прожила долгую, удивительную жизнь.

С другой стороны – представлять, как он, бездыханный, катается в каком-то дурацком поезде, еще и без нее, было невыносимо.

И доктор не стал представлять.

Вместо этого он поднял здоровую руку и поднес ладонь к лицу Наты. Тыльной стороной ладони доктор гладил ее по щеке, словно говорил на выдуманном языке жестов: «Милая, милая, милая».

А потом признался:

– Я хотел его продать.

Стало совсем темно. Доктор решил, что наконец-то умер.

Так-то лучше, подумал он.

7

Доктор очнулся во чреве кита. По крайней мере, так он его представлял: полутьма и бескрайние стенки-гармошки. Сейчас его разотрет.

Но стенки пищевода оставались неподвижными; доктор пригляделся – и понял, что это ряды стеллажей. На полках – книги? Нет, что-то глянцевое, металлическое.

Доктор попытался подняться.

– Лежи, – приказала Ната.

Значит, она его не оставила. Он не погиб! Его тело не едет в пустом вагоне черт знает куда. Его тело – здесь; ее голос – хотя бы он – тоже. Значит, все оставалось в движении. Вращалось солнце, шли часы, шипел винил.

– Где я? – спросил доктор.

– В моей комнате, – ответила Ната. – Ты против?

– Какая, – сказал он, – интересная комната. Что на полках?

– Пленки.

Ее согласные звучали странно – Ната сжимала что-то в зубах.

Доктор повернулся к свету, чтобы разглядеть Наташу.

Здесь, к счастью, пребывал не только ее голос. Ната курила и рассматривала кинопленку: полупрозрачную ленту она растянула перед глазами. Сигарета почти касалась пленки, и доктору казалось, что та вспыхнет. Но пожар почему-то не начинался.

Пожара в этой комнате не случалось ни разу. Наташа работала так всегда; от огня ее, должно быть, берегли ангелы в красных касках.

Пленка не загоралась, но толку от нее все равно не было. Ната хмурилась.

На стене перед ней белела натянутая простыня – экран. Луч проектора бил по простыне голубоватым светом; совсем недавно из-за прорехи на месте дверного глазка так же тянулась темнота – но свет был сильнее. До него хотелось дотронуться.

На экране что-то происходило; без очков доктор не мог разглядеть, что это за фильм.

– Не понимаю, – бормотала Ната.

Вот кадры; вот мизансцена; вот люди, которые хотели их убить – вполне убедительные, страшные; вот доктор – но почему же он как неживой?

Время на исходе. Плевать на пленки – пусть хоть все горят. Но позади нее умирал доктор.

Если он сгорит, думала Ната, жизнь моя превратится в огарок.

Страшные люди были уже в пути, а кадры на горючей ленте все не складывались в эпизод.

– Ты что-то забыл мне сказать, – сказала Ната доктору.

– Нет, – ответил он.

– Это не вопрос.

Он не хотел возвращаться к своему признанию. Доктор не рассчитывал, что выживет. Это было предсмертное признание – к таким вещам обычно не возвращаются.

Доктор всего-навсего хотел скончаться честным человеком. Выпалить – и все, и в темноту. А теперь он, честный, живой негодяй, лежал на софе, смотрел на Наташу и сгорал от стыда. Зачем она его спасла?

– Зачем ты меня спасла?

– Еще не спасла, – сказала Наташа. – Скажи мне, как все было.

– Я сказал.

– Не все.

Доктор представил, как выворачивает перед Наташей свою душу. На что она похожа? На гнилой мешок. Вывернет – и покатятся монеты, польется слизь.

За стеной пел Каллиопа.

И вот его он хотел посадить в гнилой мешок?

– Можно я просто умру? – попросил доктор.

– Нельзя.

Почему те, в кого хочется верить, всегда норовят умереть? Ната начинала злиться.

– Нельзя, – повторила она.

Для того, чтоб все срослось – кадры в планы, планы в сцену, сцены в эпизод,– нужен главный герой. Он был слишком условным: доктор рассказал о том, что хотел бы исправить.

Но совершенно непонятно, что толкнуло его на эту сделку. Поэтому вместо Саши на пленке темнел кто-то чужой и бесхарактерный.

– Зачем тебе деньги? – спросила Ната.

Не хватало только лампой в лицо ему посветить. Ей стало неловко.

Доктор молчал.