Марина Крамская – Главное – включи солнце (страница 6)

– Например, разберем тебя на запчасти, а девка будет смотреть, – охотно отозвался неизвестный, – или наоборот. Тебе как больше нравится?

– Никак, – признался доктор.

– Вот и хорошо. Мы ждем.

Неизвестный положил трубку; гудков не было – только щелкнуло что-то, как будто на том конце запустили таймер.

– Кто это?

Ната стояла в дверях гостиной.

Доктору показалось, что она слышала разговор – от начала до конца.

– Я же попросил не выходить.

– Кто звонил? – настаивала Ната.

– Какая тебе разница? – огрызнулся доктор.

– Мне показалось, что твой собеседник, – это слово ей будто бы хотелось поскорее выплюнуть, – у нас в подъезде.

Доктор, стараясь не встречаться взглядом с Натой, прошел к двери, которая в таком виде даже условно не отделяла их от внешнего мира – теперь опасного, как никогда. Доктор прислушался.

В подъезде было тихо. Может, там кто-то и притаился, но доктор не стал проверять.

В прореху задувал сквозняк. В подъезде было темно, и доктору казалось, что темнота, клубясь, вползает в дом.

Он починил глазок и на всякий случай заклеил изнутри. Но лампа в их комнате горела всю ночь – не сговариваясь, они решили оставить янтарный свет стеречь их; затаившись под абажуром, тот отпугивал темноту, успевшую скользнуть из подъезда в прихожую и расползтись по всей квартире.

Доктор не смог заснуть. Каллиопа сопел у них в ногах и не знал, что это его последняя ночь в привычном доме.

Ничего, успокаивал себя доктор, мало ли сколько раз иным животным приходится менять хозяина. Питомцы адаптируются; они не люди, у них все иначе, хоть людям и свойственно очеловечивать четвероногих, пернатых, да и чешуйчатых.

Это все иллюзии полысевших приматов – везде они ищут свое отражение, все-то должно быть им созвучным и соразмерным, а иначе это слишком страшно, слишком неудобно.

Нет, звери – это звери. У них все проще: если хозяева кормят хорошо – это хорошие хозяева.

А новые хозяева у Каллиопы будут совсем не бедные. Заботливые. Они предприниматели, они-то знают такому чуду цену.

И потом, они ведь его не убьют?

Доктор взглянул на Каллиопу. Тот уже не спал – смотрел на доктора. Взгляд этот напоминал рассвет, проспавший свою станцию и случившийся в полночь.

Рассеянный рассвет, подумал доктор.

Не убьют. Как, скажите, можно убить зарю?

Рядом заворочалась Ната – самый прекрасный лысый примат.

Долго ли ей страдать без рассвета?

Собаки, думает доктор, может, и не скучают без старого хозяина, если новый кормит хорошо. А долго ли хозяева скучают по утраченным друзьям?

Всю жизнь.

С другой стороны, он и не собака. Он неизвестно что.

И она – неизвестно что.

Как-нибудь переживут, решил доктор.

Каллиопа перебрался с края кровати к подушке Наты; понюхал синие волосы, прижался к ее плечу и уснул.

А доктор – нет.

6

– Собирайся, – сказал он Наташе на следующий день.

Пришлось объяснить, что придут за Каллиопой, и Наташа не стала ничего собирать. Взяла рюкзак, кинула туда те редкие вещи, что были ей по-настоящему дороги, посадила Каллиопу в переноску – и уселась «на дорожку», ждать доктора.

Ждать пришлось не долго.

Он оставил сумку с деньгами в прихожей. И оставил записку: «Забирайте». Когда доктор писал это, собственный почерк показался ему детским.

Он посадил Наташу в машину – она держала переноску обеими руками, прижимая к груди, – и, взглянув в зеркало заднего вида, понял что те люди заберут свои деньги, но не только. Они намерены забрать все, убедился доктор, когда черный автомобиль выехал с парковки вслед за ними.

Вот только он не отдаст.

Доктор ехал за город – куда глаза глядят. Он не обдумывал последствия, и плана у него не было – только жгучее желание не отдавать этим людям обещанное и спасти тех, кто сидел в его машине.

Когда ему показалось, что он оторвался от преследователей, кончился бензин. Доктор сверился с картой, и, бросив машину, они поспешили к ближайшей железнодорожной станции – через лес.

Вначале шли; Наташа даже успевала вспоминать имена деревьев над их головами и трав под их ногами.

Потом деревья увидели преследователей; травы шепнули, что нужно бежать.

И они побежали.

Споткнувшись о корень дерева, Ната упала – ударилась лбом, но переноску из рук не выпустила; и даже не выругалась, чтобы не тратить силы, просто поднялась и снова побежала.

Подбегая к станции, они уже могли видеть преследователей – их злые лица, стеклянные глаза.

Чтобы успеть на нужную платформу, доктору и Нате пришлось пролезть под поездом, стоявшим на первом пути, и не попасть под еще один состав, прибывавший на третий путь.

На четвертом пути их ждала электричка. Они успели.

Но перед тем, как за ними захлопнулись двери, хлопнуло что-то еще, и доктору стало так больно, что он потерял сознание.

Потом была дорога. Ему казалось, что они в электричке, – а может, это было метро, потому что по глазам, стоило их открыть, хлестало солнце, потом вдруг сменялось темнотой, и поезд продолжал стучать.

Ната следила, чтобы продолжало стучать сердце доктора. Тот лежал на ее коленях. Одной рукой она гладила его по голове, а другой – закрывала, как могла, рану в его плече.

Кровь стекала в ее ладонь. Крови нравилось быть в ее ладони, поскольку она оставалась доктором некоторое время – пока пребывала в ладони Наты; как только та покидала ее, просачиваясь сквозь пальцы, – становилась просто кровью второй отрицательной группы. Просто пятнами на ткани; просто красными каплями на кожаном сидении.

– Оно умеет лечить, твое чудище?

Открывал рот доктор, но вместо него говорила боль. Ната слышала доктора сквозь нее. Он говорил: «Мне очень больно».

«Чудище» сидело в переноске у ног Наты. Оно волновалось. Если бы оно умело лечить, то с радостью вылечило бы доктора. К сожалению, Каллиопа не умел – ему оставалось только переживать.

– Мы едем домой, – сказала Ната.

Доктор с трудом посмотрел на нее. По глазам полоснуло солнце, и он зажмурился.

– Они тоже туда едут. Надо где-то спрятаться.

– Если мы их опередим… – Ната посмотрела на солнце, не жмурясь, и немного помолчала. – Не так. Мы их опередим, – заверила она, наклоняясь к самому лицу доктора, – и все исправим.

– Ничего уже не исправишь, – слабо улыбнулся доктор, – я все испортил, смешал все краски в коричнево-черный, замазал коричнево-черным рисунок.

Он говорил тихо, но очень четко, и только чрезмерный драматизм спасал Нату от подступающего страха.

– И вдобавок залил бумагу мутной жижей, в которой кисти полоскал.

– Это не жижа, – сказала Ната, – это вода.

– Почему ты даже сейчас не можешь меня просто выслушать?