Марина Крамер – Ретроградный Меркурий (страница 32)

– Теперь все просто отлично. Выходи, не засиживайся, чай все равно остыл, – и улыбнулась своей обычной улыбкой.

Глава 6

На парковке возле аэропорта бегала рыжая собака. Обыкновенная дворняга. Мимо проезжали автобусы, многочисленные такси, из них выходили люди, вытаскивали чемоданы – собака подбегала к каждому, рискуя быть задавленной, дружелюбно мотала хвостом, но отшатывалась.

«Не одна я такая неприкаянная», – улыбнулась Катя.

В самолете она по привычке достала дневничок, но писать было нечего – и она стала рисовать собаку. Рядом с ней сидел долговязый парень, он с интересом смотрел на ее рисунок. Через проход от него вытянула ноги миниатюрная женщина. Она заснула еще до взлета. При ней были большая подушка для шеи, маска для сна, плед и плюшевые сапожки, по которым Катя безошибочно опознала в ней балерину – у них принято давать ногам отдых в тепле. Дальше Катя и сама задремала, зарисовав на страничках дневника целый выводок балерин. Окончательно стряхнула сон только в такси.

Подниматься в квартиру Кате было почему-то страшно. Никогда ничего хорошего не ждало ее в Москве. Решила зайти в ателье.

Рутка, последняя из «стареньких» сотрудниц, продолжавших здесь работать, стояла за прилавком, на котором было раскинуто платье.

Кате она очень обрадовалась, они даже обнялись через стол.

– На комиссию принесли? – Катя пристроила чемодан в углу.

– Ага. Мы пока цену не определили, через час вернутся, надо что-то решать. Платье-то красивое.

Платье предназначалось для латиноамериканских танцев, действительно очень эффектное. Но как часто бывает у таких платьев, его форму можно было понять, только надев на себя или на модель.

Рутка была толстовата, и Катя сама зашла в примерочную. Камни были приклеены очень хорошо, а вот перья…

Никогда она не любила перьев – эта пошлость на паркете всегда могла разлететься от любого резкого движения.

– Принеси мне босоножки!

– Ох, это обязательно?

– Обязательно. Образ всегда должен быть целостным.

Рутка принесла еще и повязку на голову, ярко-синюю, в тон платью. Сидело оно немножко странно, расчет был на узкие бедра, которых у взрослых танцовщиц в этом виде программы обычно не бывает. Но у Кати как раз было, поэтому село хорошо, даже создавало имитацию кое-какой груди.

– Я похожа на танцовщицу варьете! – Она покрутилась перед зеркалом и попыталась изобразить несколько танцевальных па, но зацепилась ногой за пряжку другой босоножки и чуть их не порвала.

Наклонилась, чтобы застегнуть, а когда снова выпрямилась, перед ней стоял Никита.

– Ты сногсшибательно выглядишь, – сказал он так спокойно, словно они расстались только вчера вечером. Даже руки не вынул из карманов.

Катя разозлилась, похромала к прилавку:

– Рутка! Выходи, чертова кукла! Это ты сделала?

Рутка прижалась спиной к стене и начала шумно оправдываться:

– Да парень тут высох весь, который месяц ходит, спрашивает, ищет тебя. Плакал даже. Разве ж можно к такому равнодушно отнестись?! Я только обещала позвонить, если ты явишься. Я думала, что ты больше никогда сюда и не придешь, потому и сказала… Чтобы отстал.

– Ну что ты ругаешься?.. Я сам попросил. – Никита возник за спиной. – А ты что это – не рада мне? Вроде бы говорила, хочешь побыть одна. Побыла?

– Побыла. – Катя вернулась в примерочную, на ходу сдирая с себя повязку.

Он вошел к ней, прижал к себе:

– Не снимай это платье, оно тебе очень идет.

Катя даже размякла от его искренних эмоций:

– Так в нем и ходить?

– Так и ходи. Давай я тебе его куплю. Сколько оно стоит?

– А еще неизвестно сколько стоит. Я даже думаю, не будет оно здесь продаваться. Выйди, я переоденусь.

Никита послушно вышел.

Вернулась Рутка, встала возле шторы:

– Ну?

– Баранки гну. Возьми сначала туфли.

Через минуту вышла Катя, смешная, лохматая.

– Подойди к окну. Вот, смотри – строчка идет ровно, а сами перья держатся так себе. Если шов ослабнет, а это может произойти даже при примерке, – все полетит к чертям. В лучшем случае будете сами реставрировать, чтобы продать.

– Да кому тут реставрировать, никого ж нет. – Рутка забрала платье. – может, ты останешься? Формально ты у нас до сих пор хозяйка, а бросила на самотек, полгода тебя не видели. Сама видишь, – тряхнула она синими перьями, – чем торгуем. А раньше сами шили.

– Нет, дорогая моя, я свое тут отсидела, скрючившись с иголкой, теперь пора тебе чему-то учиться кроме торговли. Подсказать – подскажу, заходить буду – я надолго приехала. А работать не останусь, некогда мне. Дело у меня.

– Интересно, какое же? – Никита снова возник за спиной.

– В свое время узнаешь.

– А о чем-нибудь другом поговорить не хочешь? Или опять будешь от меня прятаться?

– От тебя спрячешься, как же!

– Хочешь, пойдем в соседнее кафе? Помнишь, как ты здесь меня и встретила? Сама подошла. Ты тогда совсем другая была.

– Я была одержима. Нет, Никита, в кафе не хочу – дорога была трудная, я устала. Я даже еще дома не была, сразу с самолета – сюда. Но поговорить надо, ты прав. Если обещаешь исчезнуть по первому моему требованию, то пойдем со мной, чемодан мне дотащишь, и чаем напою, если дома есть.

Никакого чая дома не было, не было даже воды, поэтому Никите пришлось сбегать. Магазин в соседнем доме был еще открыт, так что он быстро вернулся и застал Катю сидящей на подоконнике. Она с неохотой слезла, но общаться настроена не была.

В этой квартире ей стало грустно. В Израиле хотя бы светило солнышко, все вокруг было наполнено яркими красками, и теплое море плескалось в двух босых шагах от ее жилища. Полный пляж людей, радующихся жизни, заряжал и ее какой-то приятной энергией. А здесь все было серо, мглисто, но даже не драматично по-питерски, а как это обычно бывает в Москве – пусто и тревожно.

– Скажи мне, только честно, для чего я тебе был нужен? – Никита разгружал пакеты с едой, пока Катя сдергивала с мебели старые простыни, призванные уберечь ее от пыли.

На Никитины вопросы она не отвечала, работала в глухом молчании. Она не боялась признаться, скорее, дело было в другом… Она даже самой себе уже не смогла бы ничего объяснить.

Но парень был настойчив:

– А я хоть немного тебе нравился?

На этот вопрос Катя честно ему ответила:

– Да.

Она молила Бога, чтобы он не стал развивать эту тему, но Никита продолжил расспросы, обреченные на неудачу:

– А чем?

Кажется, было проще вывалить ему все. Тем более, что он должен был бы уже все знать от Мити. Такая странная настойчивость…

– Тем, что похож на своего отца, – сказала она твердо, глядя ему в глаза.

– Но я очень мало на него похож, – удивился Никита. – Я все больше и больше в этом убеждаюсь – очень мало.

– Вот поэтому ты и нравился мне только немного, – заключила Катя.

Они выпили чаю с печеньем в глухой тишине.

Катя задумчиво смотрела в окно. Погода была – никакая. Ни осень, ни зима. Слегка влажно, слегка холодно, небо бесцветное, снега нет, листьев нет. Когда стемнело и зажгли фонари, стало чуточку уютнее.

«И зачем я сюда приехала? Неужели здесь можно что-то писать?»

Никита явно молчал не просто так – набирался наглости для следующих вопросов. Пора было его выпроваживать, но он сразу почувствовал ее мысли:

– Я никуда не уйду отсюда, пока все не пойму.