Марина Крамер – Ретроградный Меркурий (страница 27)
Казалось бы, как удачно срослась линия судьбы у великой актрисы, все вышло именно так, как она хотела, – но к старости все больше печали и разочарования слышалось в ее словах. Между строк сквозила тоска по дому, который она когда-то оставила, по давно умершим родителям, потерявшим из виду свою блудную дочь.
Катя не раз задавалась вопросом – видели же они ее на экране, наверняка узнали? Как можно не узнать собственного ребенка?
А потом понимала – можно и не узнать. И зачем его узнавать, если он сам выбрал другой путь? Зачем было им искать Ирину, что они могли ей сказать такого, что вернуло бы ее в лоно ненавистной цыганской жизни?
Не было таких слов. И не нужно это было никому.
Все повторялось на разных витках, замыкалось и однажды просто пропало из поля зрения.
В последней записи уже отсутствовала дата, но Катя догадывалась, когда она была сделана.
Ничего особенно важного в ней не было, но, вчитываясь раз за разом, можно было нащупать трезвую грусть не по – как это ни странно –
Конец пути, который человек прошел достойно и с большим трудом, и вышел туда, куда хотел, но оказалось, что ничего там нет – лишь серая голая поляна с колючками засохших кустов. Как говорится – не те огни манили.
В той последней записи Ирина Васильевна вспоминала своего мужа, точнее, дачный дом, в котором он обустроил себе кабинет.
Дальше записей не было. Судя по предыдущим датам, это был конец.
Последней бумагой в папке было заявление Анны о передаче Кате авторских прав на эти воспоминания, заверенное нотариусом.
Все эти слова, эту красиво сгоревшую жизнь можно было использовать по своему усмотрению, но как? Для чего? Разве можно было исправить что-то – теперь?
Катя думала до самого вечера.
С балкона открывался вид на море, и солнце совершенно по-открыточному, заливая все вокруг ярко-розовым пожаром, падало и падало в воду, пока все не стемнело. Стало прохладно.
На столе стоял ноутбук, который она привезла сюда с собой, в Израиль – это был ноутбук, украденный ею у старого доктора Эрзина. Почему-то он прижился у нее, показался удобным и ни о чем плохом не напоминал.
Как странно – это было совсем недавно, а прошло быстро, совсем не задев. И сам Ефим Эрзин стерся из памяти. Не осталось ни зла, ни желания что-то о нем узнать, ни тем более мыслей о возвращении. Чужой человек.
Таким он был с самого начала, таким и ушел. А Митя год за годом каждый день эхом отзывался где-то в районе солнечного сплетения, это было уже все менее болезненно, но совершенно живо, словно только вчера он гулял с ней здесь, по необычным деревянным набережным, здесь она хромала, опираясь на его руку, здесь он и оставил ее без капли сожаления, признавшись, что любит другую женщину. Все это как мозоль, закапсулировалось внутри и болело только при сильном надавливании.
Катя открыла ноутбук и на полупустом рабочем столе создала первый файл. Немного подумала и вписала название – «Приют мастера».
Сама эта идея – написать книгу – была совершенно спонтанной. И – как ей казалось – гениальной. Она уже знала, что, сместив акценты, можно изменить любую картину – все-таки она была профессиональным художником. Она уже давно ничего не рисовала даже на стенах и в блокнотах, но заметки в дневничке еще не забросила – это вселяло надежду на то, что написать, точнее, переписать воспоминания своей знаменитой бабки она все-таки сумеет. Пусть в них будет все не так, как было на самом деле, а так, как должно быть всегда, когда человек не идет против собственной природы, любит своих близких, не лжет, не прячется за однажды выбранной маской. И ее дед – великий режиссер, которого жена всю жизнь презирала за любовь к жизни, в которой все ему было дорого – и жена, и дочь, и кино, и старинная мебель, – получит, наконец, ее взаимную любовь, в которой теперь не будет никакой трещины.
Да, все это было ложью, но ложь, если крепко зажмуриться, может стать ярче и важнее правды.
Катя зажмурилась. Да, это было верным решением. И с финансовой точки зрения тоже могло ее поддержать – тут она улыбнулась.
Ничего – пусть бабка с того света ее простит, кажется, за ней числился небольшой должок перед внучкой. Теперь появилась возможность его вернуть – уже после смерти. Кому еще выпадает такая возможность?
Понятно было, что в Израиле ничего подобного написать не получится. Курортная расслабленная атмосфера совершенно не давала возможности представить «оттепельную» Москву конца 60-х. Кругом ходили громкие развинченные люди, не знакомые с русским языком – ни они, ни море, ни изматывающая августовская жара не могли помочь начинающему автору в создании нужной атмосферы.
И Катя снова решила собирать чемоданы, ехать в Москву – а куда же еще…
«Вот уж действительно как цыганка – не успела прижиться на одном месте, сразу переезжаю в другое», – думала она с улыбкой.
Все летние месяцы, которые Катя приходила в себя в Израиле, Соня провела, окунувшись в работу – как смелые ныряльщики уходят на глубину. Как и ныряльщики, она была на этой глубине не одна. Но на этот раз она не чувствовала себя нянькой, скорее, наоборот – ощущала на себе трогательную заботу начальника.
Она была новенькой, неопытной, плохо переносила жару, и Тимур прикладывал все усилия, чтобы хоть как-то облегчить ей условия труда.
Справедливости ради надо сказать, что заботился он обо всей группе, но именно эту новенькую ассистентку оценил сразу выше многих – она поражала своей сообразительностью и умела рационально построить любой процесс. Кроме того, она была романтична и этим качеством заражала всех вокруг себя. Текст чувствовала, как музыкант – ноты, переписывала и перекраивала его на ходу. Ей принадлежало несколько отличных идей, которые Тимуру сильно пришлись по душе, кроме того, в сложный момент она привела в команду прекрасного оператора, с которым работала раньше, – все это видели и ценили, а режиссер – больше всех.
После Казахстана предстояла еще одна короткая поездка. Как и Катя, Соня ощущала себя цыганкой, но ее это не радовало, скорее, это был некий вызов судьбы, который приходилось принять. Георгий регулярно звонил, справлялся о здоровье, интересовался делами. Он не звал ее назад, полагая, что этот «бзик» у барышни скоро пройдет, ведь Соня все-таки была рациональным человеком и хаос съемок должен был ей скоро надоесть. Ему же самому оставалось терпеливо ждать, что он и делал. Мысль о возможных соперниках не приходила ему в голову – наверняка в этой суматохе ей некогда было и подумать о мужчинах, к тому же ставить же его на одну доску с «киношниками»…
На деле же все обстояло совсем иначе, но Георгий не мог этого знать: съемочная атмосфера, полная многозадачности и эмоций, помогала людям раскрыться, довериться друг другу и сблизиться.
Романов здесь закручивалось столько, что их отсутствие выглядело бы даже подозрительным. Тимур не был исключением, хотя некоторые принципы в отношении актрис у него были.
Но Соня актрисой не была. Он поглядывал на нее с любопытством, вспоминая, что ему рассказывал о ней Шведов. Но ничего не запомнилось, а звонить и расспрашивать казалось неприличным. Не задавал он ей вопросов и о ее прошлой работе с Митей. Украдкой он пересмотрел два его фильма. Один из них был снят уже с участием Сони, что очень чувствовалось.
«Как же он теперь-то без нее, – удивлялся Тимур, – да как он вообще отпустил курицу, несущую ему золотые яйца?»
За тот фильм Митя был даже номинирован на престижную кинопремию, хотя и отечественную. Победить не победил, но и это было для него успехом – кто-то заметил, работа была не просто «срубом денег», в ней чувствовались идея и стиль. В первый и, судя по всему, в последний раз.
Тимур был опытным кинодельцом, вырос из помощника режиссера, повидал многое, поэтому сделал абсолютно правильные выводы. Впрочем, ими он ни с кем не делился, только поглядывать на Соню стал немного иначе. И еще он боялся. Боялся, что снова появится этот алкоголик Мальцев, извинится за что-то там, в чем он был перед ней виноват, и она снова побежит его спасать.
Что-то ему подсказывало, что она не бросит Митю одного – она казалась доброй, легко сходилась с людьми, хотя и требовала от них слишком многого. Но Тимур это понимал и уважал, он и сам знал, что большое количество компромиссов снижает качество любого продукта.