Марина Крамер – Ретроградный Меркурий (страница 26)

Но на сердце легко не было. Всю жизнь она посвятила вовсе не киноискусству и не мужу с дочерью, а борьбе с собственной природой. Сумела доказать себе и всем, что такая борьба может быть успешной, но вот была ли она бесполезной?

Это Кате еще предстояло узнать, читая пожелтевшие листки, исписанные красивые твердым почерком.

Писала Ирина Васильевна всегда чернилами. И рисовала на полях трогательные картинки – чьи-то тонкие профили, толстеньких птиц, изящные женские руки, цветы и узоры…

Такие же почеркушки всегда украшали и Катин дневник. Это смущало. Пугало. Но заманивало читать дальше, оторваться было невозможно.

Израиль сразу набросился на нее теплом, солнце словно заливало ослепительным светом все страхи, сомнения, тайные мысли и тупички Катиного пульсирующего сознания.

Весенняя зелень еще не поблекла, море было неправдоподобно синим, а горы – румяными, как вятская игрушка.

Каждое утро Катя выходила с полотенцем на пляж и подставляла безжалостному солнцу свое распростертое тело для излечения, как измученный пациент доверяет себя хирургу со скальпелем.

И солнце нещадно палило, выжигая в сердце всю ту отраву, которая питала ее темное, лунное полушарие.

Но еще больший эффект производили на нее воспоминания этой женщины. Мысленно называть ее «бабкой» Катя не могла. Но читала запоем – начинала еще утром за кофе, брала с собой на пляж и засыпала ночью с папкой в руках, едва успев стянуть с носа очки.

Было странно осознавать, что за полвека до тебя какой-то человек переживал совершенно похожие эмоции. И при всей своей силе и внешней толстокожести, оказывается, постоянно страдал.

«Мои учителя постоянно ждали от меня особенного таланта. Совершенно непонятно, почему. Видимо, в их сознании красота ассоциируется с талантом, но разве разумно ждать хорошего вкуса от конфетки в красивом фантике? Впрочем, можно, обычно именно этого все и ждут. Я уже боюсь своих будущих ролей, уже заранее чувствую, что не стою их – мне будут сразу давать главные, я – типичная героиня, но в любой моей Анне Карениной или Золушке будет просвечивать цыганская Джаелл[1], я буду разоблачена, освистана и изгнана с позором. Поделом же мне».

Из дневника не было понятно, как именно Ирина преодолела в себе этот страх, как справилась с эффектом «красивой обертки», но обертка явно только улучшилась, а вместе с ней, надо полагать, и сама конфетка.

Со своей семьей она больше не общалась, вышла замуж за известного режиссера, который ее прославил.

Благополучная жизнь, пристойная биография. Но постепенно из рваных этих записей стало проступать и то, о чем не знали даже ее близкие люди.

Вскоре после рождения дочери Анны Ирина Васильевна встретила человека, которого горячо полюбила. У нее и раньше были романы, по ее записям можно было вычислить нескольких знаменитых ее современников, даже космонавта.

Но человек, который запал в ее сердце на всю жизнь, не был столь примечателен – он преподавал в каком-то посредственном техническом вузе, читал скучные лекции и не являлся любителем театра и кино, тем более, поклонником творчества Ирины Васильевны. Скорее, она была его поклонницей.

Менее подходящих друг другу людей нельзя было и представить. Не было даже до конца понятно, как они познакомились.

Знаменитая актриса годами ходила на его лекции, пыталась привлечь к себе его внимание, но мужчина оставался к ней совершенно равнодушен. Он был счастливо женат, совершенно не склонен к адюльтеру, приветлив и холоден как лед. Даже хуже, чем равнодушен – он был горячо влюблен жену, бывшую свою студентку.

На что рассчитывала рассудительная и умная Ирина – сказать невозможно. Но она не сдавалась, хотя страдала и много раз пыталась совладать со своей разрушительной страстью.

Катя очень хорошо могла это понять, но ей хотелось знать и другие подробности – как и почему она выбрала именно этого человека, что ее привлекло, чем он был хорош. Но в воспоминаниях Ирины не осталось даже его имени, только первая буква – А.

Первой буквой имени когда-то обозначала своего возлюбленного и Катя в своем дневнике. Но она много и подробно писала о том, как он прекрасен, умен, добр и остроумен, о чем он с ней говорит, и даже пьянство его Катю постоянно умиляло.

Бабка ее явно умела лучше сдерживать свои чувства и скрывать мысли даже от себя самой. Прямым учительским почерком, правильными и лаконичными фразами она рационально раскладывала по полочкам свои суждения.

«Всегда полезно помнить, что твой успех, каким бы тяжким трудом он ни доставался тебе, никогда не является твоей личной заслугой. Стремление к успеху гораздо ценнее достигнутого результата, как ожидание счастья – слаще самого счастья, потому что оно дает место иллюзиям и напрасным надеждам».

Эти выводы Ирина сделала уже из собственного опыта – через несколько лет загадочный возлюбленный ответил ей взаимностью, но встречались они совсем недолго, и вскоре он оставил актрису, сбежав от нее со своей семьей в другой город. Ирина тяжело переживала произошедшее, не зная, что ранит ее сильнее – нанесенная обида или расставание.

Сначала она не могла даже писать – и в дневнике возникали большие пробелы. Сейчас это назвали бы депрессией. К дневнику она вскоре вернулась, описывая свои переживания подробно и разнообразно, считая их карой за собственную навязчивость и готовность разрушить семью ради того, для кого все это было лишь неловкой интрижкой.

Ее гордость, задавленная многолетними попытками добиться любви совершенно обычного мужчины, расправила наконец крылья, освободилась от унижения и завладела своей хозяйкой полностью.

Погруженная в собственный внутренний мир, Ирина не замечала, как ожесточилась, постарела, смирилась с тем, что никогда не сможет полюбить вновь. Муж и дочка всегда оставались для нее за кулисами, откуда иногда подавали реплики. Но на сцене не появлялись. Кино стало для нее слишком тяжелым жанром, оставался театр.

О происшествии с дочерью, ее скандальной беременности и появлении на свет внучки в дневнике не было сказано ни слова. Как и об ее исчезновении.

Катя очень внимательно читала все, что могло бы относиться к интересующему ее периоду, но увы – ничего не нашла.

Ирина скрупулезно описывала свои сны, наряды, диалоги со случайными знакомыми, а о дочери – ни слова.

Главным же персонажем собственной жизни всегда была она сама. И ее любовь в результате выглядела случайной прихотью вздорной актрисы, которой недоставало эмоций в семье. Видимо, так и воспринимал ее чувства загадочный А.

Тогда Катя поняла, что со стороны она и сама едва ли выглядит лучше. И мнение Мити об этом уже никогда не поменяется, он даже на секунду не примет ее чувства всерьез, считая только свою жизнь трудной, наполненной и настоящей, а Катю – капризной девочкой, желающей получить понравившуюся игрушку любой ценой.

«А может, это и на самом деле так», – иногда ужасалась она.

На пляже всегда было многолюдно. Но не так, как бывает летом в курортном городе, когда люди покрывают собой песок, а совсем иначе.

Большинство здесь были свои, местные, но в этой «стране трех морей» никто не купался просто так, не приходил на пляж с полотенчиком и бутербродами.

Катя давно это подметила, прогуливаясь вечерами по набережной или вдоль кромки воды. Многие просто так бродили, вот как она – с кедами в руках, но были и те, кто играл в волейбол, строил какие-то фигуры из песка, приводил сюда детей. Прямо на пляже работал открытый бассейн, чтобы даже во время штормов можно было искупаться. Вечерами приходила беззаботная молодежь маргинального вида – одни давали концерты, играя на диковинных самодельных инструментах, а другие, такие же, – слушали, подпевали, рассевшись вокруг на песке. Несколько мальчишек мастерили плот, но больше всего было, конечно, серферов – Катя любила наблюдать за ними.

Особенно ей приглянулась одна парочка, постоянно выяснявшая отношения на виду у всех. Очень красивая девушка с иконописным лицом все время что-то доказывала своему кудрявому длинноволосому спутнику – тот обычно долго терпел, потом срывался, и они подолгу ссорились, активно жестикулируя и громко крича на иврите.

Обычно за это время их товарищи успевали уже выйти из моря, разложить вокруг свои доски и усесться ожидать, посмеиваясь, окончания баталии.

Однажды Катя села к ним слишком близко, и они разговорились, как обычно начинают случайное общение незнакомые люди – сначала о ссорящейся влюбленной парочке, потом о погоде, затем о волнах, которых было в тот день недостаточно.

Ребята говорили и о подводном плавании, о том, что мечтают ради этого переехать в Эйлат.

Через пару дней уже снова встретились, затем еще – теперь вся компания кивала Кате как старой знакомой, но с дружбой не навязывались и вопросов не задавали.

Вообще, в этой совершенно домашней стране одиночество чувствовалось острее, чем в любом другом месте. Катя поняла это еще в самый первый свой приезд сюда, но старалась отвлекаться, наблюдая за людьми на пляже, на улице, в кафе. Порой массу смешных сценок можно было увидеть даже с собственного балкона.

Но основное время наполнялось у нее чтением дневников Ирины Васильевны. Толстая папка подходила к концу, Катя понимала, что к концу подходила и жизнь автора – все больше было на этих страницах хозяйственных заметок, описания подмосковной дачи, жалоб на плохое самочувствие и, увы, подведения неутешительных итогов.