Марина Крамер – Ретроградный Меркурий (страница 18)

Это было не столько научное наблюдение, сколько его собственная занимательная игра. Когда он узнал о ее почти случайном художественном образовании, то стал изредка просить ее нарисовать что-то на бумаге.

Оказалось, что, получая в руки карандаш, Катя резко меняется. Ей становится проще разговаривать, она меньше врет и мыслит логичнее.

Всему на свете она предпочитала черные чернила, обязательно матовые. Для них нужна была специальная бумага, поэтому Эрзин, не ленясь, закупился всем необходимым в магазине для художников – пациентка страшно его интересовала. В конце сеанса из-под ее руки выходили диковинные замки, похожие на облака, звери, похожие на летающие тарелки, и летающие тарелки, похожие на людей. Она умела нарисовать дождь, шутку, запах и даже страх.

Эти рисунки оставались у него в ящике стола и давали огромную пищу для размышлений и выводов. Он сопоставлял, изумлялся, возвращался к старым записям и многое менял.

Каким-то непостижимым образом он готовился к каждой встрече с ней: угадывал направление разговора, продумывал все мелочи, которые могут на него повлиять, – освещение, температуру воздуха, собственное выражение лица и особенно – несколько первых фраз. Они должны были быть особенно удачными и попадать сразу в цель.

Со своей стороны Катя делала нечто аналогичное – она подсознательно пыталась удивить Эрзина, сбить с толку. От нее не укрылись его чувство превосходства и легкое недоверие – результат маленьких незаметных разоблачений, которые давались ему так просто. Он был добр к ней, но снисходителен, потому что считал всех предсказуемыми. Она предсказуемой выглядеть не желала.

Все вместе это было похоже на шахматную партию, которую никто не стремится поскорее выиграть – скорее, участникам доставляет удовольствие процесс. Партия неумолимо приближалась к эндшпилю по мере того, как Катя, кругами бродя вокруг главного события, заведшего ее в кабинет психотерапевта, смирялась с необходимостью рассказать об этом.

Она чувствовала себя человеком, несущим на себе тяжелый груз. Этим грузом давно хотелось с кем-то поделиться, но она привыкла к добровольному одиночеству и никогда раньше даже не помышляла об откровенности со случайными знакомыми, а после Сони уже и не заводила отношений, которые обычные люди называют «дружескими». Избегала сближения.

Эрзин же не был ни другом, ни случайным знакомым. Он был специальным человеком, предназначенным ей помочь. Ему не могло быть ничего от нее нужно, профессиональная этика и почтенный возраст гарантировали ей, что ее доверием доктор не злоупотребит, не заведет с ней романа или не использует ее еще каким-нибудь образом.

Ей и в голову не приходило, что седой бородатый доктор всего на два года старше Мити, а своим опытным взглядом он мысленно раздевает женщин на таком расстоянии, на каком Катя вообще не замечала людей. И пациентки совсем не были для него исключением.

Она сознательно долго избегала раскрывать ему свою душевную драму, хотя легко рассказала о своем детдомовском детстве, о том, как попала в спортивный интернат, о долгих годах заточения там, сопровождавшихся постоянным голодом, нагрузками, травмами и душевным одиночеством – друзей у нее никогда не заводилось.

Главной пыткой тех лет она считала все-таки отсутствие свободы, личного пространства и собственных вещей – все было общим, никому не принадлежащим.

Любая вещь могла быть отнята, поэтому привязываться не стоило ни к людям, ни к вещам.

Она очень просто говорила об этом Эрзину, упоминая и о том, как вошла в самостоятельную жизнь, бросила спорт, занялась зарабатыванием денег, справедливо считая их более надежными друзьями, чем могли бы стать для нее люди.

Ее случайная учеба, ставшая данью тонкому художественному вкусу, работа наемной швеей, снова учеба – уже на дизайнера, затем собственный бизнес – все это она излагала легко и иронично.

Эрзин даже поражался такой стойкости в трудных ситуациях, отмечал и ее склонность к преодолению любых препятствий и достижению своих целей – этим она была обязана спорту. О том, что в любви эти навыки бесполезны, она не догадывалась, и Эрзину казалось это парадоксальным – столько лет в полном одиночестве бороться с невыносимыми обстоятельствами, а потом столкнуться с каким-то старым чертом, не пожелавшим взять ее в жены, и сломаться…

Ему казалось это удивительным, но после он пришел к выводу, что Катя много лет жила вне социума и не имела не только собственного опыта, но и примеров других людей. Она просто не имела своей семьи, друзей, не видела ничьих отношений и не получила соответствующие навыки. Все то, что она проходила сейчас, она должна была пройти в подростковом возрасте – первую любовь, дружбу, доверие и предательство, столкновение с личностями, отличающимися по строению от собственной.

Она взаимодействовала таким образом впервые, и это был уникальный случай – за весь свой тридцатилетний опыт он подобного не наблюдал.

Их разговоры вращались вокруг ее переживаний, но он с радостью поддерживал и другие темы, если Катя на них сбивалась.

Ей казалось, что Эрзину будет интересно обсудить Израиль, поэтому она много рассказывала о первой поездке туда, страхе, привыкании, отторжении и новой попытке найти себя там. Рассказывала и просто о стране – нравах и обычаях, людях, которые ей были гораздо ближе соотечественников, потому что, по глубокому ее убеждению, были такими же изгоями, как и она сама.

Ефим Михайлович действительно был евреем, но к Израилю не испытывал ни любви, ни интереса. В Иерусалиме уже много лет жила его младшая сестра, у которой он дважды бывал в гостях. И больше не стремился – евреи его раздражали, никакой общности с ними он не чувствовал, наоборот, стал упертым антисемитом.

Катя все кружила и кружила вокруг главного, все размышляла, сможет ли она обойтись без этого рассказа. Она боялась, что расплачется, рассказывая ему о своих обидах, боялась осуждения за свои козни и месть, не хотела выглядеть в его глазах слабой или агрессивной.

На самом деле она просто еще не понимала, заслуживает ли доктор ее полного доверия. Каждый раз, когда она упиралась в своем повествовании в то самое место, где должен был появиться главный герой, ей вспоминалась Соня – первый человек, с которым она сблизилась, который открыл для нее новый чудесный мир и подарил, в сущности, этого самого Митю и такие яркие чувства к нему.

Сонин образ с телефоном в руках, показывающей ей, как регистрироваться на сайте знакомств, вставал у Кати перед глазами, и она резко останавливала свою разбушевавшуюся откровенность, не успевая даже придумать, как переменить тему.

Эрзин чутко улавливал эти моменты и каждый раз надеялся на то, что девочка раскроется. Он так страстно этого желал, что терял самообладание и почти выдавал свой повышенный интерес – весь его корпус устремлялся в сторону Кати, зрачки расширялись, он ничего не говорил, а от страха спугнуть ее даже переставал дышать.

Но Катя ничего не замечала, поэтому не была насторожена.

В конце концов она вынуждена была признаться, что была замужем, и тут речь пошла об Альберте, которого Эрзин лично не знал, но любил читать и очень уважал, хотя к остальной современной литературе относился скептически, считая, что все настоящие писатели давным-давно умерли.

Рассказывая об Альберте, пришлось открыть и причину расставания с ним. Тогда она рассказала и о Мите.

Это получилось гораздо проще, чем она ожидала, как-то само собой и не вызвало у нее больших эмоций. Рассказала сразу все, начиная с их виртуального романа, и закончила позавчерашним днем, когда она тайком провожала Митю от дома до студии, в которой он монтировал фильм.

Ей нисколько не было стыдно за свою слежку, она говорила об этом, как сторонний наблюдатель, не забыв упомянуть и Соню со всеми подробностями.

Эрзин был несколько разочарован – шкатулка открылась, но оказалась пустой.

История выглядела почти придуманной, а Катино лицо оставалось невозмутимым.

Он аккуратно задал ей несколько вопросов, касающихся ее эмоций, – она недолго подумала и довольно откровенно перечислила все, что чувствовала в тот или иной момент. Явно была искренна, но совершенно закрыта. Как это в ней сочеталось – оставалось загадкой.

Когда за ней закрылась дверь, Ефим Михайлович еще долго сидел на краешке стола, глядя в темное окно. Затем сел за стол и дисциплинированно записал все услышанное. Даже сравнил с записями, которые он делал с Митиных слов.

С этого дня Эрзин стал часто сопоставлять то, как видят одну и ту же ситуацию две разные стороны, анализировал и делал неожиданные выводы, из которых со временем получится большая научная работа. Но сейчас он был разочарован полнейшим отсутствием эмоций у пациентки. Она так долго не рассказывала ему о своем неудачном романе, что он стал ждать этот момент и предвкушать, когда она, наконец, проявит свои настоящие чувства, пожалуется на что-то, попросит сочувствия и помощи.

Впервые он подумал о Кате с неприязнью, допустив мысль о том, что она играет перед ним какую-то роль.

Пациентов на сегодня больше не было, но Эрзин чувствовал себя опустошенным. Он долго сидел за столом, протирал очки, чистил трубку и старался ни о чем не думать. В коридоре уже стучала шваброй уборщица, пора было собираться. Он взял портфель, надел потертое пальто и медленно прошел через пустое гулкое здание.