Марина Крамер – Ретроградный Меркурий (страница 13)

– Я не могу гулять одна, Георгий, не могу. Я устала гулять одна.

– Но он с тобой все равно не будет.

– А я не буду без него. Если не со мной – то ни с кем. Ты не понимаешь, он испортил мне все, а сам живет, порхает! Одна его дома обихаживает, вторая – на работе. Он окружен любовью, а я осталась ни с чем. Ему все прощают, а я – исчадие ада.

– Он ни на кого не нападает, он просто придурок, а не злодей. И они не будут долго вместе, вот увидишь.

Катя посмотрела на него с подозрением:

– Я знаю, почему ты так говоришь. Догадываюсь.

– Вот и не мешай, раз догадываешься. Посиди пока тут, подумай. Сходи на море. И насчет врача – ты зря отказываешься, он отличный специалист…

– Не начинай! Хорошо, – она сдалась, – я пока побуду тут. Я понимаю, что ты хочешь сделать. Но ни к каким врачам не пойду, так и запомни. И положи на стол мой паспорт.

Она честно сидела на пляже целый вечер, кругом гуляли пары, бегала беззаботная молодежь. Кто-то танцевал с бубном, серферы отдыхали на песке, перебрасываясь редкими фразами – их голоса заглушало море.

А утром у нее уже был билет, и с чемоданом она неуклюже выбралась на улицу.

Такси еще не приехало. Солнце палило нещадно, еще не было десяти часов утра, а жара уже стала тяжелой и вязкой, как после полудня.

Катя перетащила чемодан на другую сторону улицы – здесь, в тени, обнаружился вход в небольшой магазинчик.

Вообще-то это была пекарня, но ей хотелось только бутылку воды. Но когда Катя вошла внутрь, волна запаха теплого хлеба обдала ее так сильно, что захотелось есть.

Она замерла у прилавка с булочками.

– Тебе помочь, геверет? – Молодой мальчик по ту сторону кассы смотрел очень приветливо.

– Помогите, – почти прошептала Катя, чувствуя, что вкладывает в это слово немного больше, чем от нее ждут. И что улыбается почти против своей воли. Обаяние этого парня было какого-то радиоактивного свойства. – Вообще-то я утром никогда не ем, я и не хотела, тем более в такую жару…

– Возьми вот эти булочки, ты не пожалеешь, – он ловко орудовал специальными щипцами. – О, да ты с чемоданом! Ты уже уезжаешь? Только ведь приехала!

– Откуда ты знаешь?

– Ну вы даете, русские, ничего не замечаете. Ты столько лет живешь напротив, я даже знаю твои окна.

– Так мало покупателей, что нечем заняться, кроме как смотреть в окна?

– Когда видишь такую красивую девушку, как ты, геверет, о покупателях не думаешь… Я положу тебе еще бублики, раз ты в дорогу. В твоей холодной России ты достанешь их, вспомнишь обо мне и согреешься.

– Да, если откопаюсь из снега.

– Там сейчас снег? В мае? – Он удивился.

– Там всегда снег. Прости, мотек, мне пора. – Она взяла пакет, расплатилась и быстро вышла.

От восточных людей она быстро уставала.

На улице ее давно ждало такси.

Уже загрузившись, она вспомнила, что забыла купить воду. Возвращаться не хотелось.

«Куплю в аэропорту», – решила она, усаживаясь, и попросила водителя выключить кондиционер – ей хотелось открыть окно и почувствовать морской ветер.

И тут же заметила мальчика из магазина, он что-то кричал ей, перебегая дорогу.

Она поморщилась – эта левантийская развязность ей никогда не нравилась. Мальчик был стройный и высокий, пластичный.

Катя невольно представила его на пляже, на доске или паруснике, может, в лодке, с веслом. Такого она рисовала вчера.

Он подбежал и просунул в открытое окно бутылку воды.

– Жарко, геверет, жарко, – и задержался пальцами на ее руке.

На одну лишнюю секунду Катя подарила ему молчаливую улыбку, и они наконец рванули с места.

Времени было ровно столько, чтобы не опоздать.

Мальчик оказался прав – о еде она забыла сразу же, как замелькали за окнами улочки Тель-Авива, а потом, на эстакаде, она уже не могла думать ни о чем другом, кроме Москвы.

И уже выбравшись из Домодедово, зябко закуривая первую сладкую сигарету, она почувствовала, как замерзла. Полезла в рюкзак за ветровкой и наткнулась на промасленный крафтовый пакет.

В это невозможно было поверить, но остывший хлеб все еще сохранял свой божественный запах. И она вспомнила его – гибкого мальчика, парусник, мелкий-мелкий песок пляжа, всю эту босоногую приморскую жизнь, прожаренную солнцем, – и улыбнулась.

Вся дорога по грязному серому городу была окрашена в те, другие цвета – слепящий желтый, ярко-голубой, темно-бирюзовый, белый, без тени желтизны цвет песка и темно-розовый закат над морем.

Она была благодарна Георгию. И внутри снова стало тепло.

«Надо отправить ему эсэмэску», – решила она, но вытянула из рюкзака дневник.

«Спасибо этому хитрецу – я снова вернулась к себе домой. Мой дом – там, что уж об этом говорить. Москва принесла мне столько боли и разочарований, но, что удивительно – только в Москве я с теплотой думаю о доме, море, о чувстве свободы, которое я здесь обретаю. А, попав туда, рвусь душой в московские уютные сумерки, и грезится мне совсем другое море – море ночных огней, машин, светофоров, перекрестков, двориков…

Может, это мужская психология – всегда думать не о той женщине, с которой ты рядом.

В Израиле мне не хватает нашей печальной зимы, зрительного покоя. Еще в институте я интуитивно выбрала графику, потому что начала понимать – цвет – не мое. Мое – линия, а сочетания цветов меня быстро утомляют. Поэтому в Москве светло-серое небо, грязный снег, светлые пастельные здания дают моим глазам отдых после ярких красок Тель-Авива.

Удивительное дело – как можно постоянно думать о том, чего нет рядом. Иногда я даже ощущаю запах снега, влажного грязного воздуха, вижу это свинцовое небо над собой.

Много лет назад я часто уезжала в один подмосковный дом отдыха – сейчас я даже не помню его название. А тогда мне нравилось проводить там новогодние праздники.

Один такой день мне врезался в память – какая-то пьяная компания запускала петарды с самого утра, поэтому я вышла из своего номера и пошла наугад за территорию.

Там были поля, старые редкие дачи, опушки по краям светлого, занесенного снегом леса. На мне была старая вытертая дубленка, каких никто сейчас не носит, рваные варежки – я наслаждалась покоем и одиночеством, зная, что никто меня не видит.

Каждый человек должен время от времени испытывать это чувство – кратковременный отпуск от цивилизации, людей, правил и условностей.

Тот день для меня запомнился как огромное счастье. Это было еще до Мити – до того, как я разучилась быть счастливой сама с собой.

Теперь я уже не хотела бы идти по этой дороге одна, без него, не испытала бы счастья, не будь он рядом.

Как это замечательно и грустно – постоянно желать быть рядом с кем-либо. Даже в машине я больше не молчу, не пою песен, не слушаю радио – я разговариваю с ним, веду бесконечные и бессмысленные препирательства, упрекаю, прощаю, не прощаю, извиняюсь сама. В конце концов мы миримся, а потом я понимаю, что в машине я одна.

Как и всегда и везде – одна.

Говорят, так у всех – мы рождаемся, умираем и живем, в сущности, в одиночестве. Но я почему-то в это не верю, хотя являюсь самым ярким доказательством этой теории».

Глава 3

Антидепрессанты все-таки помогали. Митя немного взбодрился, съемки заканчивались, впереди ждали монтаж, озвучка, то есть – трудная и интересная работа.

Он был почти окрылен, по утрам пел в ванной, выходил энергичный, садился за стол и затевал мировоззренческие разговоры с женой, которая металась от стола к плите и обратно.

– Знаешь, Маша, стандартная модель – мужчина пытается добиться материальных благ для семьи, окунаясь в работу. Соответственно, быт остается на женщине. Это разводит их интересы по разным углам, нужно очень много сил, чтобы ей справиться и не сорваться, не начать его обвинять во всех грехах – что не помогает, поздно приходит домой, не уделяет ей прежнего внимания. Да и мужчина этого внимания и заботы ждет, а женщина, распластанная под тяжестью быта, не замечает, ради кого все это делает, тем более, что иногда появляется третий участник их отношений – ребенок. Его интересы становятся важнее, а о муже она просто забывает. Она посвящает себя ребенку и считает, что муж тоже должен это делать. Неправильное направление векторов, понимаешь?

– Не технарь, но понимаю. – Маша наконец села за стол, налила себе кофе. – Не понимала бы – давно родила. Но опасаюсь, что мой вектор повернется в другую сторону. И я начну обвинять тебя в том, что ты не помогаешь, месяцами отсутствуешь, а я делаю ремонты, плачу ипотеки, таскаю на себе тяжести, готовлю, стираю, убираю, даже машину вожу.

– Но я же работаю!

– И я работаю. Немного иначе. Я не ищу вдохновения у моря, не бегаю по бабам, я просто сижу и рисую эскизы, переделываю, рассчитываю, сверяю. Потом тащусь в Китай и контролирую производство. – Сейчас ей очень хотелось выплеснуть кофе ему в лицо, но она понимала, что ей придется его переодевать, мазать пантенолом ожоги, лечить и, главное, успокаивать. – Представляешь, что будет, если к этому добавить ребенка?

– Маша, я не знаю, мне не нужен ребенок… Ты – моя семья.

Вечером того же дня он рассказал об этом разговоре Соне.

Ее поразило, насколько он бестактен, но она уже знала, что укорять его – бесполезно, он сразу начнет защищаться, обижаться, а то и нападать.