Марина Крамер – Дар великой любви, или Я не умею прощать (страница 43)
Он остановился на лестнице и в бессильной злобе ударил кулаком в стену. Как так – молодая, в самом расцвете, только-только немного остепенившаяся женщина – и все?! Все – никакого будущего?!
– Я тебя на фарш порублю, – прошипел он, обращаясь к далекому Вартану Кавалерьянцу.
Нужно было возвращаться в палату. Он и так позволил себе лишние эмоции, но сдержаться просто не смог. Да и кто смог бы – на его месте?
Мэри лежала, закрыв глаза, флакон капельницы был полон, а осколки и вода на полу отсутствовали – очевидно, приходила медсестра.
Осторожно, стараясь не задеть трубки и провода, которыми была опутана Мэри, Алекс обнял ее и прошептал в ухо:
– Ничего не бойся… я ведь рядом. Я всегда рядом.
Она вдруг открыла глаза и прошептала еле слышно:
– Помоги… мне…
Он отстранился, выпрямил спину и внимательно посмотрел в бледное лицо Мэри. Она не отводила глаз, и взгляд был требовательным, настойчивым. Алекс сперва не понял, но потом вдруг догадка пронзила его – да ведь она… Нет, этого не может быть! Он протянул руку и поправил спутанные рыжие волосы, убирая со лба челку:
– Мэри… не смей даже думать. Я запрещаю.
– Ты… не можешь… запретить… – облизнув сухие губы, прошептала она. – Я прошу тебя… как человека прошу – помоги мне, я не могу… мне больно, я не могу терпеть…
Ее лицо исказила судорога боли, и Алекс понял – она не играет, не пытается давить на жалость. Сильная и жесткая Мэри умела терпеть, но эта боль, видимо, не подчинялась ей. Он нажал кнопку вызова, и через несколько минут в палату вошла сестра. Алекс попросил сделать Мэри укол, девушка почему-то фыркнула и вышла, вернувшись чуть погодя с лотком. Сделав укол, она повернулась к Алексу и негромко попросила:
– Вы не могли бы выйти со мной на минутку?
Он кивнул и вышел следом за девушкой. В коридоре та остановилась у высокого барьера поста, небрежно бросила на него лоток с пустым шприцем и проговорила:
– Больше меня не вызывайте. Я не приду.
– То есть? – напрягся Алекс, учуяв в голосе медсестры нечто такое, что ему не понравилось.
– Больной из седьмой палаты распоряжением врача обезболивающее только списочное, а это анальгин. Что я буду его колоть, что нет – разницы никакой. Ей легче не будет, а мне лишний раз бегать туда-сю… – договорить она не успела. Алекс сгреб ее за воротник голубого костюма и поднял над полом, сильно встряхивая:
– Ах ты… да я тебя… сука, попробуй только не зайти на мой звонок – я тебя саму на больничную койку уложу! – прошипел он в испуганное лицо девушки и, отшвырнув ее так, что она упала, рыкнул: – Где врач?! Ну?!
– В… ординаторской… – пробормотала полумертвая от ужаса медсестра, указывая трясущейся рукой направление.
Алекс рванул в ординаторскую и там обнаружил дежурного врача, увлеченно играющего в нарды с медбратом. Не говоря ни слова, Алекс ударил парня-медбрата по шее, и тот упал на пол с глухим стуком. Врач начал подниматься с дивана, но тут же получил удар доской для нардов по лицу и упал обратно, застонав и зажав разбитый нос рукой.
– Вы… кто? – прогнусавил он, глядя на разъяренного Алекса снизу вверх.
– А скажи мне, уважаемый, – тяжело дыша, проговорил Алекс. – Скажи мне – ты по какой причине отменил нормальные препараты Манукян?
– Манукян? Это которая? – Доктор наморщил лоб, вспоминая, и Алекс разозлился еще сильнее.
– В этом отделении только одна больная в таком состоянии, не делай вид, что ты этого не помнишь!
Он угрожающе занес сжатую в кулак руку над лицом забившегося в угол дивана врача, и тот моментально «вспомнил»:
– А-а-а! Да-да, конечно… Понимаете, дело в том… Словом, дела у девушки плохи. Там, знаете ли, сложнейшая травма позвоночника… Ни ходить, ни сидеть, ни шевелить руками, ни даже полулежать она никогда уже не сможет. Произошел почти полный перерыв спинного мозга чуть ниже седьмого шейного позвонка… ну, в общем, вам подробности ничего не скажут. Важно другое – девушка обречена на постельный режим до конца жизни. Будет лежать так, пока сердце работает. Она молодая, протянет еще долго… – сбиваясь и вытирая попеременно руками кровь и пот, пролепетал доктор.
Алекс чувствовал себя так, словно сейчас не у Мэри, а у него разорвалось что-то внутри. Самое страшное заключалось в том, что Мэри все поняла и не хотела терпеть. Не могла.
– Так какого черта, доктор, ты не можешь даже облегчить ей боль? – злым голосом спросил он, еле сдерживаясь, чтобы не врезать эскулапу еще раз.
– У меня нет сильных обезболивающих, а наркотики… Как я обосную назначение? Такие боли у нее будут постоянно…
– Если я достану лекарства, ты напишешь назначения? – перебил Алекс, уяснив причину проблем.
– Да, конечно, но…
– Все, можешь не продолжать. Через час лекарства будут.
Алекс вылетел из ординаторской, едва не запнувшись о неподвижно лежавшего на полу медбрата. У палаты Мэри он остановился и постарался успокоить дыхание и придать себе как можно более равнодушный вид. Еще не хватало, чтобы она поняла, что он тоже
Лекарства придется доставать Джефу, поручать это беременной Марго он не собирался, да и вообще ей не нужно знать, насколько все плохо у Мэри. Нужно запретить здесь всем говорить ей хоть что-то о состоянии подруги, оградить от любой информации. Марго должна доходить до срока без потрясений, она так долго ждала этого ребенка, что сейчас просто обязана родить его. И вообще – лучше бы ей уехать…
Алекс понимал, что не волен распоряжаться судьбой Марго, и заставить уехать куда-то он ее не сможет теперь, потому что есть Джеф. Значит, надо внушить ему, что… Нет, не годится. Марго моментально почувствует фальшь и поедет сюда, прорвется в палату, а тут… Алекс зажмурился, сделал два глубоких вдоха-выдоха и толкнул дверь.
Мэри лежала, открыв глаза и глядя в потолок. Алекс подошел и сел рядом, осторожно погладил безвольно лежавшую вдоль тела руку:
– Как ты, Мэри?
– Ты поможешь мне? – спросила она бесцветным голосом, и Алекс снова вздрогнул – в пылу разборок с врачом он успел забыть, о чем просила его Мэри, и сейчас, услышав вопрос, понял – она не отступится. Может, даже хорошо, что руки у нее не работают…
– Мэри… не говори глупостей. Ты поправишься.
– Я могла бы сейчас назвать тебя дураком и еще чем похлеще, но так нечестно – я лишу тебя права ответить мне пощечиной, потому что даже у тебя не поднимется рука ударить обездвиженного человека, – грустно усмехнулась она. – Неужели ты не понимаешь, что мне конец, Алекс? Неужели ты не видишь, что от меня не осталось ничего? Так помоги мне… Я не хочу умирать по частям! Я не хочу грызть подушку от боли, не хочу выть от нее, не хочу смотреть, как мучаются люди вокруг меня! Как они сочувствуют в лицо, а когда выходят отсюда, думают – когда уже ее бог приберет? Не хочу! – выкрикнула она и заплакала, закусив губу.
И Алекс вдруг понял – она права. Права, как бы ужасно это ни звучало. Он опустил голову, изучая клетчатый линолеум пола. Нельзя заставлять гордого и сильного человека страдать и превращаться в животное от боли. И решиться на такую просьбу – это не слабость. Это, возможно, самое тяжелое решение в жизни Мэри, и она нашла в себе мужество принять его. Но тогда почему же ему самому не хватает мужества согласиться? Ему – пославшему на тот свет огромное количество людей?
– Алекс… ты пойми простую вещь… – заговорила Мэри, перестав плакать. – Никто, кроме тебя, – понимаешь? Никто – потому что нет, наверное, в моей ситуации большего счастья, чем умереть от руки любимого человека.
Алекс вздрогнул и поднял глаза – Мэри улыбалась.
– А что – ты не знал? Не знал, что я все эти годы любила тебя? Разве это было так уж незаметно?
Алекс почувствовал, что не может говорить – словно голосовые связки парализовало и ни один звук не рождается. Она носила это в себе все время, не давая чувствам одержать верх над разумом, и ей это удалось. Она все-таки переиграла его, маленькая рыжая колючка, переиграла даже вот так – обездвиженная навсегда, лишенная даже возможности вытереть слезы. Переиграла его, считавшего себя непобедимым. Ох, Мэри, Мэри…
Его щеку что-то обожгло, и Алекс к своему ужасу понял, что плачет. Впервые в жизни ему не было стыдно и страшно, что кто-то увидит его слабость. Он был уверен в том, что Мэри все понимает и не осуждает его за эти эмоции. В конце концов, не этого ли она добивалась все годы, что они были знакомы?
– Алекс…
– Не дави на меня, – огрызнулся он. – Ты думаешь, это так легко?
– Нет. Я думаю, что это очень трудно. Но уверена, что ты справишься. Мне больше не на кого надеяться.
– Я сказал, мне надо подумать.
– Только не тяни, ладно? – попросила Мэри. – Мне с каждым днем все хуже, я не могу терпеть боль…
– Джеф привезет лекарство.
– Ты не понял… Мне не нужно лекарство.
– Я прекрасно тебя понял. Но пока я не приму решение… прошу тебя… не отказывайся…
Алекс удивился сам себе – он не отдавал приказы, не требовал –
– Хорошо, – сдалась она, закрывая глаза. – Но сделай так, чтобы мне не пришлось терпеть слишком долго, хорошо?
– Конечно.
Он встал и собрался уйти, но потом вернулся, наклонился и поцеловал Мэри. Она открыла глаза, удивленно захлопала ресницами:
– Ты что? Зачем?
– Я так хочу.
– А-а-а… – протянула она понимающе. – Ну, что ж…