Марина Козинаки – Невидимые голоса (страница 9)
В Ленинград мой папа приехал учиться на архитектора. А выучившись, решил доказать своей новой, до конца не принявшей его семье и, наверное, в первую очередь себе, на что способен татарский мальчик из глубокой деревни, до начального класса школы не разговаривавший по-русски. Разорвать все мыслимые и немыслимые национальные и религиозные шаблоны, начав проект по восстановлению православного храма в центре города.
О, как я люблю эту особую касту истинных нигилистов – с лукавой улыбкой они будут небрежно убеждать вас, что они атеисты, а по ночам фанатично распечатывать на стареньком принтере сертификаты на владение именными кирпичами в закладке стен храма.
Золотые купола церкви уже много лет встречают меня издалека на подъезде к моему родному городу.
Каждый раз, когда я стою на пороге храма, восстановленного моим отцом, я чувствую бессмысленный холод сложенного на его ступенях оружия – здесь наконец подписан пакт о перемирии доблестными бойцами обоих, таких уже родных мне фронтов.
Каждый раз, когда я стою на пороге храма, восстановленного моим отцом, я поднимаю голову к небу и задаю немой вопрос: «Бабушка, ты слышала, как мой отец стучался в твое сердце? Кындык-кындык…»
Яна Москаленко
Автоблокиратор
– Вот же мудак.
Мы лежали на кровати валетом. Пяточки к макушке. Алена чесала шерстяным носком мою руку, а я складывала ей на коленки – листочек за листочком – «Критику чистого разума». Решила прочитать заранее (на пару лет заранее), замучила Аленин принтер. Принтер пыхтел-пыхтел и сдох где-то на трансцендентальной диалектике.
– Что там?
Одно из двух – автокад завис или Антон накосячил. И то, и то случалось регулярно.
– Нет, а почему он тусуется, а мы дома сидим?
Все-таки Антон. Была суббота, и Аленин парень уехал на день рождения. Мы остались дома, выходные тянулись вяло, занудно, а уже в понедельник утром в школу. Меня передернуло. Автобус от Кузьминок снова увезет меня на целую неделю за МКАД, ближе к лесу – и начнется жизнь по расписанию, «живей сдаем телефоны» и «никакой болтовни на самоподготовке». Оставалось катастрофически мало времени, чтобы успеть немного погулять на свободе. От Канта, если честно, тоже укачивало, поэтому, когда Алена предложила пройтись, я согласилась.
TW: сексуализированное насилие
Мы напялили юбки, подвели глаза, и я достала мамины каблуки. «Маноло Бланик» были на размер больше и сваливались с пятки, но я решила, что и так нормально.
– Ты же новую аву хотела, так давай.
Я не умела позировать и чувствовала себя глупо, но новая страница ВК – как новая жизнь, и я терпела. Сентябрь был теплый, мы почти не мерзли в разлетающихся блузках и юбках, хотя уже стемнело. На площадке во дворе копошились редкие жильцы со своими мопсами, шпицами и пекинесами. Жильцы с маленькими детьми уже давно разошлись по домам. Мне одинаково не нравилось фотографировать и фотографироваться. Алена это знала, поэтому командовала.
– Перефоткай.
Потом мы решили, что с «Бриджит Джонс» должны идти шоколадка и мармеладные мишки, и пошли в магазин. Ближайший «Перекресток» находился всего в квартале от нашего дома.
На Бауманской в такое время обычно пусто, только изредка мимо проползали трамваи, треща рогатками. Еще гулко стучали каблуки – тук-тук – по неровному асфальту. Мы смеялись, включили музыку без наушников (не слишком громко) и были страшно довольны своей самостоятельностью.
Они шли навстречу по противоположной стороне улицы. Двое в черных куртках, высокие, сливающиеся с домами, но мы их сразу заметили. Мы поравнялись, а потом Двое прошли мимо, мы выдохнули и переглянулись. Никто ничего не сказал, но я почувствовала облегчение, в голове стало жарко и пусто одновременно. Вдруг Двое резко начали переходить на нашу сторону. Алена побежала первой. Я медлила. Все же нормально, не может такое происходить с нами. Где угодно – в телевизоре или новостной ленте, – но не здесь и не сейчас. За моей спиной громыхнули чужие шаги (чересчур близко), и только тогда я сорвалась.
Мне часто снились кошмары. Они были кристально жуткие, и меня вечно кто-то преследовал.
Каблуки скрипели, соскакивали, всё жаловались – тук-тук-тук. Мама меня убьет, если я их сломаю. Удивительно, как ясно и четко прозвучала в голове эта мысль. Я зацепилась за нее, как за маленький якорек, чтобы, наверное, не сойти с ума, не удариться в панику. Алена маячила впереди, я неслась следом, аккуратно перепрыгивая через ямки и рытвины, и все проговаривала про себя: нельзя ломать туфли. Я хорошо бегала, как-то даже выиграла районные соревнования. Каблук опять крякнул о камешек, кажется, на мгновение во мне что-то оборвалось. Хоть бы целые.
Мы свернули во дворы – никого, закрытый «Перекресток», замурованные домофонами двери подъездов. Во сне, когда наступал момент безысходности, когда я понимала, что меня вот-вот поймают, я могла заставить себя проснуться. Тук-тук-тук-тук. Ноги уже вибрировали, боли я не чувствовала, зато поняла: я не сплю.
Там парень с девушкой стояли у машины. Курили. Алена потом сказала, что в машине спал ребенок, поэтому она и решилась к ним обратиться. Сразу глянула на заднее сиденье – мальчик лет пяти в детском кресле. Парень с девушкой уставились на нас и первые несколько секунд просто молчали, видимо, пытаясь хоть что-то разобрать в нашем задыхающемся перешептывании (голос от страха не прорезался, наоборот – спрятался где-то в гортани).
– Пожалуйста, помогите.
Я обернулась – Двое просто остановились и смотрели. Вечер по-прежнему был по-сентябрьски безмятежный, во дворе даже пахло зеленью и остатками дневного тепла, но меня трясло и туфли не переставали скрежетать. Тук-тук-тук-тук-тук. Двое никуда не уходили. Если нас сейчас пошлют, дальше что? Варианта «проснуться» не было.
– Можете подвезти? Тут всего квартал.
Когда мы сели в машину, мальчик проснулся и испуганно шарахнулся, вжавшись в детское кресло. Девушка сказала что-то успокаивающее, мы с Аленой крепко сцепились руками (теперь плечом к плечу) и благодарно заулыбались, плевать, что девушка обращалась не к нам, а к ребенку. Я смотрела в окно и ничего не видела. Двое исчезли, но я знала: они навсегда там.
Первым делом я сняла каблуки – целые. Пыльные, поцарапанные, но целые. Мама меня не убьет. Я выдохнула, и мне показалось, что последние полчаса я задерживала дыхание. Поставила себя на паузу.
Мой дом – моя крепость. Казалось бы, дурацкое выражение до тех пор, пока входная дверь (закрытая на все замки, на три и на щеколду) не превращается из обычной двери в защитную стену. И хотя дом был не мой, а Алены, я все равно прилипла всем телом к дивану и решила, что никогда отсюда не слезу. Антон пришел примерно через час. Мы всё это время сидели молча, и тут нас прорвало. Мы, перебивая друг друга, нервно хихикая, честно рассказали про все – про юбки, шоколадки, закрытый «Перекресток» и тех Двоих. Нас сжирала какая-то возбужденная истерика, осознание того, что должно было произойти что-то страшное – оно подошло совсем близко, дыхнуло в шею, почти прикоснулось, но отпустило. Все обошлось, и входная дверь закрыта на три замка и на щеколду.
– Вы совсем долбанутые?!
Я подавилась на фразе «…и тогда они».
– В смысле?
– Говорю, вы нахера, идиотки, поперлись?
Он орал так, что я снова услышала этот скрежет – тук-тук-тук-тук-тук-тук. Я встала и ушла в комнату. Зачем-то подперла дверь стулом. Я слышала, как Алена плакала, материлась и, кажется, все-таки разбила кружку, а он все орал. Смачно, со злобой. Я вдруг почувствовала себя виноватой.
Дебилки. Совсем мозгов нет. Бла-бла-бла. Где вас потом искать.
Мне хотелось, чтобы Алена легла со мной, мы спрятались под одеялом и, может, включили-таки «Бриджит Джонс». Но Антон скомандовал СПАТЬ, и скоро все затихло. Я тоже лежала тихо. Мне было стыдно за себя, за Алену, за нас. Стыдно и неудобно.
Я с детства боялась быть неудобной: на встречи всегда приходила немного заранее, вовремя сдавала работы, не переносила договоренности (даже если страшно раскалывалась голова и хотелось вздернуться), не отказывала в просьбах знакомым (и незнакомцам). Задерживать таксистов тоже неудобно, поэтому я уже минут пять тряслась у обочины, спрятав пальцы в рукава куртки, чтобы точно не отвалились. Зимой пары в университете всегда заканчивались поздно, пять вечера – все равно что полночь. Машина подъехала – «Киа», «Шкода», «Рено», короче, желтенькая, – и я быстро запрыгнула на заднее сиденье, одновременно не очень сильно (из вежливости, неудобно ведь) хлопнув дверью и пробормотав: «Добрый вечер».
В салоне пахло потом, сигаретами и усталостью, я старалась дышать пореже, двигаться поменьше, а пальцы отогреть с помощью судоку. Уровень «эксперт», конечно же, иначе смысл циферки по клеткам распихивать.
– Здесь парковаться нельзя вообще-то.
Двойка залезла не туда и мигнула красным. Сука. Ошибки – ⅓. Теперь все заново. Я не ответила, начала новую игру.
– А штраф кто платить будет? Не вы же.
Голос с водительского сиденья – молодой, но уже шероховатый, злобный.
– Там стоянка запрещена.
– Че?
– Стоянка запрещена, говорю. – Я подняла голову, заглянула в зеркало заднего вида, чтобы водитель по глазам моим все увидел и отцепился. – Чтобы выписать штраф, нужно зафиксировать стоянку. А камер там нет.