Марина Козинаки – Невидимые голоса (страница 24)
У тебя могут умереть родители, время такое, что много людей умирает, и там, где они живут, это не называют пневмонией. Тебе может понадобиться оформить документы. Заверить сделку у нотариуса. Получить международный денежный перевод. Много чего тебе может понадобиться из тех удивительных вещей, которые находятся под запретом на твоем дрейфующем плоту.
Установить спотифай через эппстор, например.
Или принять большую горячую ванну.
Потому что закрытие границ на самом деле означает, что ты никуда не можешь уехать от своей проблемы.
Один из символов моего карантина – это ассортимент рукомойников на рынке. От зеленых бачков с пластиковым краном, напоминающих цистерну в полевом военном пункте, до ностальгических эмалированных лодочек с железной пимпочкой, в которую тыкаются мыльными ладонями. Рукомойник появился у каждого.
И новое отношение к мелким, ранее малозначимым рутинам.
Я отказалась от гидрофильного масла – его очень тяжело смывать. Как и глиняные маски для лица. От липкого крема – после нанесения хочется сполоснуть руки, чтобы не оставлять жирных пятен на одежде.
Я отказалась от мытья окон, кондиционера для белья, маски для волос, увлажнителя для воздуха и посудомоечной машины – за два часа, пока подают воду, она сначала нахлебывалась ржавой воды из труб, а потом не могла из-за слабого напора закончить цикл мытья.
Но у меня появились большие упаковки влажных салфеток. Написано: «Для малышей». Иногда я мою ими посуду. Мои ложусечки и тарелочки.
Канистра с крышкой, куда я набираю воды про запас. С 20:00 и до скольких получится.
Садовый шланг – я сняла его с уличной трубы для полива, потому что специальный полив на участки подавать давно перестали. Теперь он тянется из моей маленькой ванны в коридор. Иногда, когда я чищу зубы, мне кажется, что шланг начинает шипеть, словно вот-вот дадут воду, а за дверью не коридор, а поздний август, когда на миндале раскрываются зеленые коробочки плодов.
Большая узкая кювета в саду – набирать дождевую воду. Жаль, что дождя нет. Но идея правильная.
Стойкий дезодорант для тела. Всегда выбирала без запахов, а потом враз, после трехдневного перебоя с подачей воды, поняла преимущества ядовитой отдушки «Морской бриз». Не знаю, почему купила именно его. Ведь у меня огромное количество претензий к морю, целый список. Из-за него тут военные базы, Особенный Город со специальным статусом (теперь – «значением»). Из-за него все мы не больше чем сладкая пахлава и свежая кукурузка, комната в частном секторе с тоненьким тюлем и скрипучим топчаном, курортные воспоминания на фотокарточках с подписью «Лето 78». Из-за него тут столько воды, и вся не та.
Я сказала это однажды в шутку Рифату, моему соседу, – тому, что всегда обстоятельно поливает сад, – и он ответил, что надо не жаловаться, а просить. Рифат сказал это так, как говорят люди, чувствующие защиту свыше. Промысел. Я ответила, что не стану просить Бога о соблюдении моих гражданских прав.
Какое гражданское право гарантирует мне чистую свежую кожу и черешню, с которой снимают два ведра урожая вместо нескольких стаканов, – я не знаю. Просто хотелось обидеть его за эту смиренность.
Рифат родился в Узбекистане в 45-м, сразу после депортации. Его младший сын Бекир – в 89-м, за год до того, как они смогли из депортации вернуться. У нас большой опыт ожидания, говорит Рифат. Он единственный, кто набирает во время кратких включений воду не только для домашних нужд, но и для сада – теперь уже только в ведра.
Сад его все равно выглядит неважно.
Когда я поделилась тем, что могу выехать только один раз, Рифат сказал, что тоже может выехать один раз: ему вполне достаточно сходить в гости к жене своего осужденного друга-активиста, и он быстро станет одним из 12 500 заключенных, которых отправили отбывать тюремный срок на другой конец новой большой страны. Я впечатлена его знанием цифр, но сам Рифат кажется мне слишком старым, чтобы сойти за экстремиста. Я бы хотела спросить, сколько его друзей были арестованы и сколько дней жена его друга тратит на то, чтобы добраться на свидание в колонию.
Вместо этого спрашиваю, почему Рифат не закажет водовозку – ведь у него есть большой железный бак на участке. Он мог бы найти соседей в нашем секторе, у которых тоже пустуют емкости, – у некоторых под эти цели приспособлены сворованные из военчастей цистерны, похожие на подводные торпеды. Каждый бы отлил себе по тонне. Водовозка стоит дорого, но расходы можно поделить.
А что мы будем делать, когда воду перестанут продавать за деньги, спрашивает Рифат.
Есть дерьмо, хочется мне ответить, но я молчу. Мой способ говорить про политику через воду себя исчерпал.
Во время ифтара нельзя набрасываться на еду, объясняет Рифат, потому что завтра взойдет солнце – и опять нельзя есть и пить. Если нет воды, то один раз сильно полить – растению не поможет. Потопом засуху не поправить. Мы привыкнем, говорит он и похлопывает по стволу дерева.
Родителей Рифата везли в Узбекистан в товарном вагоне трое суток. Они поднимали его брата на вытянутых руках, чтобы он не задохнулся. Брату было три года. Он умер – от жары, духоты, лихорадки или обезвоживания. Его тело оставили на разъезде вместе с другими умершими.
Смотайся в Особенный Город, предлагает Рифат неожиданно. Отели пустуют. Вода течет из крана, когда его открываешь. Поживешь пару дней как человек. Рифат знает, что я не его сад и не привыкаю.
Еще он знает, что я все равно туда ни за что не поеду.
Родители по телефону пересказывают истории о людях, которые однажды пытались пробурить скважину. Инженеры? Геологи? Они так и не дошли до грунтовых вод. Это было в 1952 году. В 1956-м здесь появилось искусственное водохранилище. Его называют морем те, кто живет подальше от настоящего моря. В 2020-м оно стало похоже на русло мелкой реки в песчаном каньоне. На его дне выписывают круги на мотоциклах эндуро, оставляя путаные клубки следов. Жгут костры.
Бёрнинг Мен.
Пусть все горит.
Отец здесь рыбачил – дорога занимала несколько часов, поэтому он вставал всегда затемно. Возвращался тоже. В нашей маленькой ванне, где сейчас свернут змеей шланг, плавал окунь с красноватыми плавниками. Однажды я высыпала в нее целый пакет каменной соли. Я думала, что раз папа ездил на море, то рыба морская, а значит, ей нужна соленая вода.
Я не помню, когда в последний раз была на настоящем море, хотя ехать туда меньше получаса.
Кажется, пришло время.
Что есть эта бесконечная вода, окружившая нас со всех сторон?
Мой дом тихо гибнет, и никакие попытки нагнать тучи самолетом, опреснить соленые озера, пробурить скважины на дне моря, написать жалобу в ООН не спасут его. Он не умрет, как не умрут жители приграничного города
Телу не нужна вода, вода нужна призракам нашего прошлого.
Над пляжем есть небольшое плато, если смотреть издали, – спрятанное под крутым уступом скалы. Там растут колючий кустарник и пара мелких корявых деревьев, изогнутых под постоянно дующим с моря ветром.
Много лет это было летним палаточным лагерем. Диким, самоорганизованным, потому что плато никто не отводил под кемпинг. Походники часто спрашивали у отдыхающих на пляже, как до него добраться, – стоянка не была отмечена на туристических картах.
Теперь стоять с палатками здесь запрещено – водоохранная зона. Хотя я слышала, что иногда кто-то разбивает на выходных палатку на пляже – своеобразный затянувшийся пикник, ночевка на берегу. Способ развеяться в локдаун. Что-то кардинально противоположное походной жизни.
На плато очень тихо, хотя море снизу волнуется. От прежней цивилизации остались плоские камни, выложенные на местах стоянок наподобие мозаичного пола, плетенный из жгута ловец снов с качающимися на ветру раковинами и пористым куриным богом, дощечка-указатель, прибитая к стволу дерева. На ней едва читается надпись, выведенная синей краской: «Джерело».[7]
Я иду по нехоженой тропе к краю обрыва. Дорожка заканчивается тремя ступеньками, вытесанными в глине. Нижняя – осклизлая, с оливковым оттенком.
Обрезанная пластиковая бутылка воткнута в землю на уровне моей груди.
Проторукомойник.
Из горлышка больше не течет, только капает. И все равно вокруг, среди сухой травы, уложенной ветрами, как конская грива, это единственное место, где зеленеет какая-то гибкая поросль, стоит маленький полевой цвет, цепляются за крошащийся земляной отвес усики вьюна.
Ручей течет к морю, повторяя движение всех рек мира.
Его не станет, может быть, уже этим летом. А у него ведь даже не было названия.
Все, что я могу сделать, – дать ему свое имя.
Стана.
Все, что я могу, – отправиться по руслам сухих рек и перечислить их имена.
Вот, слушайте про мое путешествие.
Лименка. Сарысу. Су-Учхан. Танасу. Суук-Су. Эски-Юрт. Аджи-Бей. Карагач. Караджа. Альма. Боса. Чоргунь. Узунджа. Коккозка. Бельбек. Биюк-Узенбаш. Кучук-Узенбаш. Манаготра. Арманка. Бага. Курт-Каядере. Фурун-дере. Джавазла. Улу-Улзень. Курлюк-Су. Карагач-дере. Арандумит. Ти-Дере. Юркин-баштан. Хопхал. Байдар. Тарамыш-Озен. Курукчу-Чокрак. Ташкутер-Узень. Топшанар. Илячка-Дере. Ховалых.