Марина Козинаки – Невидимые голоса (страница 26)
Помни, фосфор – это не белые светящиеся столпы смерти. Фосфор нанесен на браслеты, на значки, на маленького скелетика в магазине в здании кинотеатра. Там темно, они горят в темноте молочно-зеленым, и это кажется тебе белой магией.
У меня больше нет темноты. Есть старик, окруженный толпой солдат, его бьют, и я открываю глаза. Старик исчезает, передо мной стеклянные двери вагона метро, и я могу сделать глоток воздуха. Иногда рассветы похожи на взрыв белого фосфора. Я просыпаюсь, и у меня отнимают мою темноту, думаю: в легкие будто насыпали песка. Глоток воздуха прорезает их, как если полоснуть острым по подвешенному мешку с песком, он рассыпается и тихо шипит.
Осень закончится, и это спасет тебя. Попробуй выдохнуть, не смотри видео с расстрелом, они пробили голову старику, не смотри на это, попробуй сделать глоток воды. Могли бы пробить голову и тебе, хотели бы пробить голову и тебе, но попробуй не думать об этом.
Я не думаю об этом, мне сказали, наемникам за мою голову заплатили бы сто долларов. Ходит слух, что столько стоит моя голова. Я думаю: если это война сердца, то почему моя голова стоит так дешево. Если это война языка, то почему меня кругом окутывает тишина.
Попробуй не слушать. Выключи музыку. Can you hear the.
Зачем женятся осенью. Дождь в свадебный день принесет удачу.
Священник прерывает песню, я поднимаю голову к куполу и вижу там дыру от снаряда. Такая же дыра была в чужом потолке, только нарисованная, а по телеканалу «Дождь» говорили, что настоящая. В нашем городе нет дыр от снарядов в потолке, но стоит любому из нас поднять голову, и мы видим их.
Купол этой церкви полностью цел. Я прикладываю руки к своей груди, она теплая, внутри нее дыра, такая же дыра – в куполе разрушенного храма.
Я не могу рассказать, как он называется. Я скажу «сурб» и почувствую, как грубо и неправильно это слово звучит по-русски. Я скажу «казанчецоц» и услышу ложное имя разрушенного храма. Я попробую объяснить, эта буква читается как «кх», но если это повторить, прозвучит совсем другой звук. Я скажу, что правильный звук рождается не у губ и не у неба, а ближе к гортани, что его можно прохрипеть. И сдамся.
Так наступает полуденный ужас октября. Первый ракетный удар создает руину, лепит ее, как из глины; пыль от разлетевшегося вдребезги камня на ощупь похожа на грубый песок. Второй ракетный удар превращает в руину чело- века.
Человек-руина поднимает застланные пеплом глаза и видит дыру в куполе собора. Я поднимаю глаза к потолку своей московской квартиры и вижу дыру в куполе собора.
Было поверье: снаряд не попадает дважды в одну воронку. Теперь мы знаем – попадает.
Они пробили голову тысячелетнему старику. Старику, которого я не знала.
Я не могу смотреть на голубей, потому что осенью они не станут лететь высоко.
Если прикрыть глаза теперь, то за ними – сплошная осень. Осень превращается в единый водоворот, рассыпается тысячей осколков, и я не могу сложить из них никакие слова. Я стараюсь не думать об этом. Осень раздробилась, и дни ее теперь перепутаны. Мальчик погибает не в начале войны, а ближе к концу, Чичерина поет на передовой, Прилепин ухмыляется в твиттере, Кац называет резню «взаимными погромами», журналисты попали под обстрел, «нельзя было не заметить надпись [9]“Пресса”», мои друзья горюют по морским животным, нельзя закрывать глаза.
Дождь не прекращается, значит, удача. Так говорят у русских. Зал полон, и здесь нет ни одного русского. Капли бьют по камням, ритмичный стук можно почувствовать кожей, он должен принести удачу. Моя бабушка будто сшита из белой распушившейся ваты и совершенно счастлива. Это первая свадьба после осени.
Я трогаю ее руку, бабушкина кожа похожа на мягкое теплое тесто или плюшевый плед. Моя рука – влажная и твердая, неспособная на нежность, может в нем увязнуть.
Я слышу диалект – язык воздуха. В детстве лето стоит жаркое, папа шутит, и звучит язык воздуха, а мы заливаемся хохотом.
Здесь мой брат, его ноги раздавили сапогом. Брат, которого я не знала. Он не позволяет никому касаться коляски.
Мое тело подводит меня, рождая в груди густое пространство, оно плывет вверх по горлу и застревает камешком под ключицей. Я бегаю в ванную плакать, и тело говорит мне, насколько это неуместно. Я танцую, будто в день после горя, и тело благодарит меня. Мы все беремся за руки и танцуем, не вставая со стульев. Мои руки слабеют в твердом прикосновении других рук, они – сухая грубая кожа и неотменимая радость, я будто становлюсь водой и заполняю собой белую комнату.
Мы слушаем о войне, потому что не можем не слушать о войне. Мой отец отходит от стола, и я вижу, что он плачет, – он больше не сделан из камня. Мы все сделаны из пыли под потолком, в котором нет дыры от снаряда.
Дети бегают и смеются, на бегу бросаются обнять меня. Они из бумажных сердечек, которые посыпались сверху во время танцев. Бабушка спит, ее припорошило сердечками, будто снегом; я поправляю пуховую шаль и чувствую, какие хрупкие у нее плечи, будто я могу обхватить их ладонью. Дети визжат и катаются в снежно-бумажных сугробах, на моих коленях они теплые и неспокойные. Они смешат, и мы смеемся, как будто горя не было.
Я смеюсь, будто не меня раздавили сапогом.
Я прикрываю веки, и они загораются огнем.
– Мой народ борется со злом.
– Национализм – настоящее зло.
Настоящее зло.
Моя фамилия в списке погибших.
Мой год рождения.
1997 года рождения.
2000 года рождения.
2001 года рождения.
2002 года рождения.
Моя фамилия в списке погибших. Год рождения моего младшего брата. «Ненависть – настоящее зло, как тебе не понять». Мне не понять. Я в списках погибших, а мертвые не могут понять живых.
Мы смеемся, как будто не пыль, а плоть и кровь, и не разлившаяся по земле, но живая.
Мы прощаемся, и я целую своего брата в щеку, но с непривычки получается в шею, мои губы сухие, а кожа влажная и горячая. Он вздрагивает.
Я стою посреди пустеющего зала и держу бабушкину шаль, будто отпусти я ее – она тотчас растворится. Бабушка подходит, я укутываю ее, как ребенка, ее голова достает мне до подбородка, и я глажу ее тонкие волосы.
Ненависть – отрава, так мне говорили. Я закрываю глаза, а за ними ненависть. Она горит. Так ощущается сильная жажда – горло сухое и сомкнутое, как просыпаться в больничной палате после наркоза. Отрава разливается по животу, заполняет грудную клетку, концентрируется в мышцах и хочет воплотиться в голосе. Я зажимаю рот руками и не даю ненависти вырваться из-под кожи, словно инопланетному вирусу.
Я шагаю по широкому залу аэропорта и попадаю в надмирное пространство.
Почему его называют воздушным коридором. Почему коридором, если это портал. Как в видеоиграх, портал переносит в другую реальность.
Я улетаю из дома и попадаю домой. Из дома, чудом спасшегося, – в дом, крепкий до отвращения, который скорее раздавит тебя, чем рассыпется под силой ветра.
Страшный волк так дунет, что весь твой дом разлетится. Все лето кувыркались в зеленой траве и нежились на солнце, но вот наступила осень. Дом должен быть крепостью, должен быть крепостью, дом из кирпичей, надежная дубовая дверь.[10]
Но разве ты собираешься с кем-нибудь воевать?
И снова. Из дома-крепости в дом-пепел, из дома из воздуха в дом из железа. Из любящего дома в свирепый дом.
Тяжелая дубовая дверь захлопнется, каменный дом укроет от грозы, дождя и мороза. Можно сидеть у камина, можно глядеть в окно, можно напевать.
Я прохожу по железному коридору и возвращаюсь домой.
Здесь кто-то расскажет, как отдыхал летом в …, и пространство схлопнется вокруг меня, как лопается воздушный шарик. Кто-то расскажет, как отдыхал, и я сделаюсь ледяным истуканом, только бы не подать виду. Кто-то произнесет названия городов, стран, и это прозвучит заклятием, обращающим в камень.
И тогда я заговорю с собой. Попрошу сделать вдох, попрошу сделать глоток воды, попрошу не думать об этом. Позволю себе не выключать музыку. I keep the wolf from the door.
Я делаю вдох, делаю еще один, делаю глоток воды, и камень вдруг трескается. Я открываю глаза и нахожу себя не в обиталище горгоны, но среди людей.
Уведомление. Горящий экран. Мой друг присылает видео, на нем с отчаяньем сжигают колумбийский флаг. И я смеюсь.
Александра Старк
На кладбище остановите, пожалуйста!
TW: смерть, насилие
«Отдых на территории кладбища строго запрещен. Штраф 10 000 рублей».
Мы с котом посмотрели на эту табличку и засмеялись. Хотя смеяться, в общем-то, уже было нельзя. Мой кот умер сегодня утром, а потом меня выгнали из дома. Пока я собирала вещи, решила прихватить с собой серебряную ложку из серванта – вместо лопаты. Хотелось напоследок набрать всякого, но у меня были только большая спортивная сумка и остатки совести.
Вещи я не складывала. Открыла шкаф, покидала, что попалось на глаза, в сумку, затолкала поплотнее и закинула на плечо. Забрала свой ноутбук, графический планшет, все документы, шнуры, зарядки, щетку зубную. С полки достала коробку из-под обуви и аккуратно положила в нее кота.
– Приползешь еще ко мне, вот увидишь.
– Бегу – и волосы назад.
– Мать вторая!
Бабушка вместо моего имени любила использовать фразу «мать вторая!» – при этом картинно ударяя себя по бедрам и уходя на кухню. Иногда я искренне удивлялась, почему меня назвали в честь какой-то бабки, которую я и не знала никогда. Назвали бы в честь матери – тогда и чин чинарем.