Марина Козинаки – Невидимые голоса (страница 16)

– Как у тебя может быть парень? Ты ведь такая… унылая, – говорит моя соседка по парте.

Ее зовут Яна, у нее золотисто-рыжие волосы. Мне обидно, но мне нравится смотреть на нее. Я не отвечаю. Парня у меня нет – я его выдумала. Я постоянно лгу, что бы они у меня ни спрашивали. Я придумываю себе других родителей, сестер вместо братьев и злую бабушку. Не только из-за того, что хочу защититься, – я оборачиваюсь на себя и не помню, кто я.

Пересказываю этот разговор маме и вижу, как она хмурится.

– Проще надо быть, а то у тебя так никогда друзей и не будет.

Я смотрю на нее с тоской, я теряюсь в пространстве. И с этого дня начинаю придумывать еще и друзей.

Я ношу уродливый ортопедический корсет – над лопатками торчат его стальные ребра. Учительница останавливает меня в коридоре и спрашивает, почему я так странно хожу; я отвечаю, что у меня одна нога короче другой. Она говорит, что это заметно. Я стою у холодной зеленой стены и смотрю, как они проносятся мимо меня – такие живые и активные, а из меня как будто выпили жизнь. Я едва могу ноги переставлять. Лечебная гимнастика, ортопедические стельки, потные ладони. Кто-то ждет тебя в снежном поле за школой, и ты всегда обходишь его десятой дорогой. Мои маленькие молитвы: хоть бы кончился день, хоть бы заболеть и никуда не ходить. Упасть по дороге, и пусть снег занесет меня. Позже я узнала, что можно было мечтать о собственных похоронах, но мне всегда хотелось, чтобы тело мое не нашли.

никто и никогда тебя не полюбит, пацаны, кто последний – тот будет с ней целоваться

Я – горгулья, урод с длинными руками.

– Я красивая? – спрашиваю я у мамы, с беспокойством разглядывая себя в зеркале.

Оно как будто покрыто пеленой. На себя смотрю, а себя не вижу. Что такое я, почему «красивая», а не «красивый»? Человек по ту сторону зеркала не похож ни на девочку, ни на мальчика – его сложно назвать красивым, у него мелкие тонкие черты лица и странное неживое выражение.

– Ты нормальная.

Точно не «нормальная». Я растягиваю пальцами уголки рта – получается жутко. Жаль, что они все меня не боятся.

Мне снится Бог, лицо у него холодное и осуждающее, как у Спаса Вседержителя. Он сидит на крыше моей панельной девятиэтажки. Он очень большой, его тело завернуто в складчатую зеленую ткань. Я иду по улице, но она очень длинная, мне никак не пройти мимо него. Он ничего не говорит, но я чувствую, что он знает всё: о чем я думаю, о чем пишу в дневнике, о чем говорю сама с собой по ночам. У него тонкие, презрительно изогнутые губы.

Я – горгулья, горгульи не живут на свету, и люди не любят их. Они говорят: «Уйди от нас, от тебя пахнет». Они говорят, что я странная – они говорят обо мне, когда я сижу на перемене над книгой, они воруют мои рисунки и прячут мою обувь. Смеются над тем, как я злюсь.

Горгулья шипит и разрастается, я вижу ее в зеркале: рот кажется еще тоньше, глаза – у´же и темнее, и железные ребра корсета превращаются в недокрылья – слишком маленькие, чтобы улететь.

вали от нас, это для нормальных, не подходи, мне противно, меня сейчас вырвет

«Убей ее, она не должна жить», – говорит голос в моей голове, и лезвие входит глубже, и темно-красный след проступает на предплечье – на этот раз с внешней стороны, почти у локтя. Я наклоняю голову, выгибаю шею: такой маленький след, а так много крови.

Долгая-долгая зима, уроки, книги, их голоса, когда они запирают тебя в раздевалке, – гулкое эхо в рекреациях. Ты учишься убегать, садиться на самую заднюю парту, прятать лицо, исчезать раньше, чем станут искать. Ты знаешь все потайные углы, все книги, которые могут спрятать тебя. Смотришь на одноклассников как на диких странных существ, чужих и опасных. Перестаешь запоминать уроки, хватаешь двойки. Недовольное лицо мамы – пробуждение в темноте – кошмары – ночнушка, прилипающая к спине, – кровь на пальцах.

И представляешь, как горгулья кожа падает с тебя, как панцирь. Прямо во время урока, да так, чтобы под ним вдруг оказалось сильное здоровое тело. Девочка или мальчик, но не горгулья – кто-то живой.

хоть бы ты умерла, я видеть тебя не могу, сдохни, да зачем ты вообще, ты на человека-то не похожа

Я лежу на мате в углу спортзала – меня опять не взяли ни в одну команду. В потолке окно, защищенное сеткой, – похоже на решетку. Снег еще падает, он занесет нас всех. Я не выйду отсюда никогда, я никем не стану – я врасту в эту стену и проступлю на ее фасаде, и кто-то раскрасит маркером мое каменное лицо.

Выхода нет – однажды ты просто вырастаешь, становишься сильным, злым и веселым, проходишь сквозь стены, уезжаешь из города. Но когда ты снова оказываешься у этого забора, тебе кажется вдруг, что горгулья осталась внутри навсегда.

Диана Шаматава

Деда эна[5]

Мы сидим в моей съемной люберецкой квартире, перед нами две кружки чая и две тарелки с принесенным тобой пеламуши – Леша уехал по делам в другой город. Это один из редких случаев, когда я позволила тебе навестить меня, – ты часто напрашиваешься приехать в гости, подкупая помощью по дому, хоть и понимаешь, что я не соглашусь тебя позвать. Но в последнее время я думаю соглашаться почаще: сейчас мне нужны мудрость и поддержка – а от кого же я могу это получить, если не от тебя, моя мама, женщина троих детей?

В детстве я всегда с гордостью говорила всем кому не лень о том, что у меня есть сестра, которая всего на два года младше меня, и брат, который младше меня на шесть лет, но он скоро подрастет и будет играть вместе с нами. А еще у моих мамы и папы по трое родных братьев и сестер, хоть они и живут не здесь.

Пускай у меня не было многих вещей, которые были у моих одноклассников, но у меня было то, чего не хватало многим из них. Мне хотелось в это верить.

– Ну что, ты решила, как назовешь ребенка? – спрашиваешь ты, делая глоток чая. Ты задавала этот вопрос уже сто раз, но никогда не устанешь задавать его в сто первый – как будто боишься, что я не поделюсь с тобой этим. Как твой муж, который не посвящал тебя в свои планы. А может, ты просто хочешь вести разговор по знакомым тропам. И я так же знакомо отвечаю тебе, что нет, мы с Лешей пока не решили.

Мама редко называла меня по имени или уменьшительно-ласкательным: я для нее была «деда» или – нежно – «дедико», ведь она же моя деда, а в Грузии к младшей родне обращаешься так, словно видишь в ней отражение себя. Но папа никогда не называл меня «мама» – нет, он давно отрекся от этой традиции, – да и по имени почти никогда ко мне не обращался. Но в те редкие моменты, когда это происходило, он называл меня Ди́ако – звук «и» на полпути между русскими «и» и «ы», бережный, как отливающая от берега волна. Мои друзья и знакомые, когда узнавали об этом моем имени, превращали его в «Дьяко» – и это было забавно, но и не совсем.

За окном с искажающим стеклом стоят ходящие ходуном сумерки. На кухне у нас продувает, поэтому ты закутываешься сильнее в шаль, которую я тебе дала. Ты никогда не любила эту квартиру: «Зачем переплачивать за съем, если можно взять ипотеку, а жить у нас? Тем более когда ожидаешь ребенка – дочь должна быть в это время с мамой». Да, мама, я помню твои рассказы о том, как ты проводила свою вторую беременность, живя в глухой деревне мужа в шести часах езды от своей родной деревни, обслуживая его семью и тягая воду из колодца на третьем месяце. Но здесь нет колодца, мама, и Леша делает всё для меня, а не я всё для кого-то, и мне хорошо. И, честно, мне временами нужно пространство, мама, потому что иногда тебя бывает так много, что я не могу думать, а я так хочу сейчас думать и не совершать ошибок.

Мы с мамой смотрели по телевизору фильм о человеке, который получил в наследство много денег, но продолжал жить скромно и никак не показывал, что он на самом деле богат. «Эксцентричный миллионер», – сказала о нем одна из героинь фильма.

– Мама, что такое «эксцентричный»? – мне это слово показалось особенным, и ни в школе, ни в книжках я его не встречала.

– Эксцентричный миллионер – это человек, у которого много денег, но он ведет себя так, как будто их у него нет.

После рассказа о том, как вчера прошел твой рабочий день – вечно ты вляпываешься в какие-то истории, так было в каждом магазине, в котором ты работала, – ты выдыхаешь, наливаешь себе еще чая и смотришь в ночное окно, давая себе время собрать свои эмоции. Я молчу, также давая тебе это время.

– Знаешь, когда ты поехала в Сочи с ним, на тот первый Новый год, который мы встретили без тебя, я получила такой шок.

«Получила шок» – калька с грузинского. Обычно я умиляюсь таким твоим ошибкам, которые ты продолжаешь делать даже спустя тридцать лет в этой стране («пророк сердца» – моя любимая твоя ошибка), но именно сейчас я чувствую только раздражение.

На перемене перед окружающим миром я говорила новенькой девочке Маше, что недавно мы с папой проезжали улицу Твéрская – я видела название на указателях, – и какая же она красивая, со старинными домами, как на картинах в Третьяковской галерее. «Не Твéрская, а Тверскáя!» – пропищала Маша и закончила разговор.

– И не только я, – продолжаешь ты. – Тетя Инга, когда узнала, сказала: «Как она могла так поступить с Гочей?» И правда, Диана, как ты могла так поступить со своим отцом?

– Я иду на выпускной, а ты пойдешь?