Марина Индиви – Драконова Академия (СИ) (страница 60)

Одно движение его пальцев — и картинка развеялась, как тот сон. Вот только лучше бы она была сном! Лучше бы это все было сном, потому что я вдруг почувствовала, как внутри меня что-то рвется. Резко, остро, вскрывая сосуды и нервы, срывая последние предохранители.

— Не-ет! — зарычала я. — Ты лжешь! Лжешь! Лжешь! Ты лжешь!!!!!

Я колотила по его груди так яростно, словно хотела выбить из него признание, что все это ложь. Не может Соня умереть! Ее не может не быть! Не может, не может, не может! 

Грудь Валентайна под моими кулаками была просто каменной, и тогда я рванулась, готовая вцепиться ногтями ему в лицо и расцарапать его до крови. Эту бесчувственную маску! Он смотрел на меня в точности так же, как и всегда — как когда приказал раздеться, как когда меня лапал — и вот так же, когда сейчас показал мне смерть моей лучшей подруги!

Невозможно! Это же невозможно — быть таким! Жестоким, бесчувственным монстром! Я хотела сделать ему больно! Чтобы он хоть на миг почувствовал, каково это — когда сердце истекает кровью, если не сердце, то хоть его бесчувственная, непробиваемая физиономия!

Он перехватил мои запястья, сдавил до боли. Так сильно, что из глаз посыпались искры.

Рванул на себя.

Я снова ударилась о него, на мгновение теряя возможность дышать. И возвращая ее с голосом Люциана:

— Что. Здесь. Происходит?!

У меня нет ни сил, ни желания объясняться, но воздух вокруг меня с одной стороны раскаляется, а с другой — становится холодным и зыбким, как внезапно остывшее в пустыне марево. Меня пронзает магией такой силы, что взгляд Фергана уже кажется далеким и несущественным, но именно это отрезвляет и заставляет рвануться назад. На этот раз я стою между ними, и, по ощущениям, только я между ними и стою, потому что сила Валентайна вплетается в его взгляд глубокой тьмой, а сила Люциана — ослепительным золотом.

— У меня погиб близкий человек, — говорю я. — Лучшая подруга. Почти сестра. 

Мне странно это говорить, и мой голос кажется глухим, чужим, незнакомым, но я только что это сказала. Я только что сказала, что Сони нет. Наверное, с этого момента на меня обрушивается вся мощь осознания, потому что еще несколько секунд назад я в это не верила, но теперь ее нет. Ее нет даже для меня.

Вообще. Нигде.

От этого сначала становится пусто и нечем дышать, а потом — все равно. Я разворачиваюсь и иду в сторону одной из дорожек лабиринта. Мне уже все равно, что будет дальше. Мне все равно, если я никогда не найду выход. Мне все равно, потому что мой мир рухнул не тогда, когда я оказалась здесь. Мой мир рухнул после того, что я сегодня увидела.

— Ленор. Лен! — голос Люциана доносится сзади, но я не оборачиваюсь. Я даже не вздрагиваю, когда он меня догоняет, обхватывает руками, разворачивая лицом к себе. Сейчас я его почти ненавижу, потому что, если бы не он, я бы все еще колотила кулаками по непробиваемой скале Альгора, не в силах признать очевидное и неотвратимое, а теперь я это признала. Теперь я не могу это изменить.

Все потому, чтобы эти двое не поубивали друг друга!

Я сама не ожидала, но теперь с силой ударяю в его грудь.

— Хватит. Хватит! Оставь меня!

Вместо этого он плотнее прижимает меня к себе, и в следующий миг меня заполняет тепло. Знакомое золотое тепло, от которого внутри согревается даже самая крохотная, едва уловимо дрожащая часть. Миг — и золота становится больше. Прямо в длинном живом коридоре, разделяющемся множеством вариантов, и именно в нем Люциан подхватывает меня на руки, а я снова вижу те самые крылья. Призрачные, полупрозрачные, набирающие силу. 

Рывок оказывается настолько неожиданным, что я невольно вцепляюсь в его плечи, а в следующее мгновение земля стремительно отдаляется. Земля отдаляется, а замок приближается, и вот уже лабиринт — это просто как начерченные внизу загогулины, которые уменьшаются, уменьшаются и уменьшаются. Мир становится необычным, замыкается вокруг нас ночью, темноту которой разрывают крылья дракона. Еще несколько взмахов — и мы оказываемся на балконе. Люциан снова стоит, но меня отпускать отказывается, плечом ударяет в тяжелую витражную дверь — и мы уже в его спальне.

Я даже не пытаюсь сопротивляться, когда он укладывает меня на кровать, а после прижимает к себе. Спиной, оплетая руками и ногами: несмотря на то, что мое платье существенно мешается, а потом тепла становится больше. Оно заполняет меня всю, вдыхает в меня жизнь, и, кажется, только из-за этого тепла я не кричу от боли и не бьюсь в его руках. Осознание никуда не делось, но сейчас оно кажется далеким, и с каждым мгновением отдаляется все больше — будто я узнала об этом не пару минут, а пару лет назад. Или пару зим.

Он переплетает мои пальцы со своими, я чувствую его дыхание на плече. Меня не клонит в сон, но правда становится легче. Настолько, что я могу дышать без колючего, раздирающего грудь клубка слез, которым не суждено пролиться. Не знаю, сколько мы так лежим, пока миг осознания не отодвигается все дальше. Дальше. И дальше. До той минуты, пока я не чувствую в себе силы повернуться в его руках.

Наткнуться на взгляд, в котором все еще пылает целительное золото.

— Легче? — спрашивает он.

— Н-нет… — это совсем не то, что я должна была сказать. Но вместо того, что я должна, из глаз текут слезы. Впервые за долгое время я реву, и слезы не просто текут из глаз, мне кажется, они текут сквозь меня, проходят сплошным потоком. На этот раз я сама прижимаюсь к нему, цепляясь пальцами за рубашку, а его губы касаются моего виска.

Это совсем не тот поцелуй, к которым я с ним привыкла, да я вообще не уверена, что это поцелуй, это что-то другое.

Осознание этого приходит уже тогда, когда слезы заканчиваются и остаются только тихие всхлипы. Его ладонь, лежащая на моей талии.

Его близость.

— Я знаю, каково это — терять близких, — говорит он, и голос его звучит глухо. — Не скажу, что это пройдет совсем. Но будет легче. Правда.

— Мама? — вырывается у меня.

Он кивает. На этот раз смотрит куда-то поверх моей головы.

— Я никогда раньше ни с кем об этом не говорил. О ней. Мне было семь, когда она умерла. 

Я замираю. Люциан по-прежнему на меня не смотрит, но в его взгляде отражается слишком многое. Я не могу определить всю гамму чувств, которые смешались в постепенно меркнущем золоте магии, могу только почувствовать. Поэтому продолжаю смотреть на него, отмечая, как в комнате становится темнее. Крылья тоже постепенно тают, я вижу мерцающие за его спиной контуры, которые становятся все менее яркими, теряя насыщенность гаснущих в них искр.

— Люциан, — осторожно зову я.

Он переводит на меня взгляд. Миг — и того парня, который только что лежал рядом со мной, уже нет. На меня снова смотрит знакомый Люциан Драгон, во взгляде которого нет никаких чувств. Может показаться, что их и не было, но я сегодня увидела гораздо больше, чем за все время нашего знакомства. Не только увидела, почувствовала.

Кажется, он понимает это в точности так же, как я, потому что хмурится, а после плотно сжимает губы.

— Я намочила тебе рубашку, — говорю я, пытаясь сгладить неожиданно возникшую  неловкость.

— Не проблема.

Он поднимается, сбрасывает пиджак, расстегивает рубашку. Можно сказать, что я там не видела, но сейчас все совершенно по-другому, поэтому я отворачиваюсь. Сажусь на постели, прижимая руки к горящим, залитым слезами щекам. Кажется, мы оба сегодня позволили себе гораздо больше, чем рассчитывали. 

Все-таки невольно оглядываюсь — чтобы увидеть, как раздетый по пояс Люциан скрывается в нише у дальней стены, и все, что мне остается — это рассматривать его спальню. Сейчас здесь достаточно темно, поэтому оценить я могу только размеры комнаты и обстановку. Она чем-то напоминает его спальню в Академии, с той лишь разницей, что нет портрета Фергана, и, возможно, эта комната даже больше.

Мне бы сейчас зеркало, чтобы посмотреть, какая я стала «красавица», но я вспоминаю слова Имоны о том, что макияж переживет даже проливной дождь, и решаю оставить все как есть. Взгляд невольно цепляется за небрежно сброшенную на кресло рубашку и пиджак, а в следующее мгновение уже возвращается Люциан.

— Нам надо вернуться, — говорю я.

— Хорошо бы.

Он почему-то застегнул ее на все пуговицы, что совершенно для него не свойственно, а еще — избегает смотреть на меня.

— Что-то не так?

— Все так, Ларо.

— Про Альгора…

— Не сейчас. Я не хочу сейчас о нем говорить, и ты сейчас о нем говорить не готова.

Не готова. Он прав. Но об этом нужно поговорить. Нам.

— Где твои туфли?

— Я их потеряла. В лабиринте.

— Хорошо.

Совершенно непонятно, что в этом хорошего, но Люциан накидывает пиджак, касается браслета на своей руке.

— В лабиринте остались туфли тэри Ларо. Найдите их и принесите ко мне в комнату.

Я смотрю на его общение, очевидно, со слугами, через браслет-виритт (или виритту?) и думаю о том, что еще очень многого не знаю о мире. О мире, в котором мне теперь предстоит жить.

— Он помогал мне найти Соню, — говорю я. — Софью. Мою подругу. 

Все мысли о Соне, осознание, никуда не ушли, но сейчас у меня чувство, словно они под наркозом. Потому что все, что я чувствую здесь и сейчас, воспринимается совершенно иначе, а стоит подумать о Соне — эмоциональный наркоз. Должно быть, так действует целительная магия, и я сейчас искренне ей благодарна. Искренне благодарна Люциану.