Марина и – Vita Nostra. Работа над ошибками (страница 42)
Сашка шире открыла дверь, пропуская его внутрь. Он не позволил ей помочь с чемоданом, перехватил ручку уверенным мужским движением, втащил чемодан на крыльцо:
— Я так беспокоился о вас, когда узнал, что здесь творилось. Все так хрупко, понимаете… Люди живут, не имея понятия, что с ними будет через минуту… Машину повело на льду — и все, или ребенок залез на подоконник… Такой страх, Сашенька. Такой страх…
— Страх формирует реальность, — тихо сказала Сашка.
— Да? — он обернулся, и линзы очков сделались целиком голубыми от широко раскрытых в удивлении глаз. — Какое странное рассуждение…
— Я все время вынимала почту из ящика, — сказала Сашка. — Вот на столе. Посмотрите.
Старик осторожно поставил чемодан на пол — почти выронил:
— Спасибо… У вас такое лицо, будто вы хотите спросить… Что-то случилось?
Сашка сардонически улыбнулась: теперь что делать, объясняться с ним? Человек внутри нее обманул-таки волю Глагола — как если бы бабочка в морилке прикинулась дохлой, дождалась, пока приоткроется крышка, и последним усилием рванула на свободу…
Попыталась рвануть. Обманный маневр. Ненадолго.
— Ничего не случилось, кроме урагана, разрушений и жертв, — Сашка сама поразилась, как отстраненно и сухо прозвучал ее голос. — А вы… хорошо отдохнули?
Он смутился, будто услышав в ее словах упрек:
— В целом да… Прекрасный санаторий… Но там ведь телевизор работает в холле. А по телевизору новости каждый день, такие… больные. Тревожные. И напоследок — репортаж из Торпы после урагана…
Он сделал паузу, беспомощно развел руками:
— Такое чувство, что мир… съеживается, будто кожа в огне. Как прекрасный дворец, который прохудился и теперь обрушивается. Или… как старая компьютерная программа, накопившая столько ошибок, что уже не справляется. Если честно, я мечтал поскорее вернуться домой…
И он ушел в свою комнату, не снимая ботинок, оставляя мокрые следы на деревянном полу, а его слова остались висеть у Сашки перед лицом — «…столько ошибок, что уже не справляется».
«Если бы он сказал мне это месяц назад, — подумала Сашка, — да что там — неделю назад… Я бы улыбнулась и подумала, что скоро все изменится к лучшему — я изменю. А теперь я ухожу — оставляю мир, который прохудился и рушится. Потому что исправить, как выяснилось, я ничего не могу…»
Щелкали часы с большим маятником, смотрели люди с фотографий на стенах, на чистом пустом столе лежала упаковка с буханкой хлеба, которую Сашка принесла из магазина полчаса назад: не удержалась. По привычке. Ее заботило, что он будет есть, в доме-то шаром покати. И когда еще прилетит сюда Ярослав…
— Антон Павлович, — сказала Сашка громко. — Там продукты в холодильнике. У меня были проблемы со связью, я предупредила Ярослава, но он все равно волнуется. Пожалуйста, когда он будет звонить, скажите, что у меня все хорошо.
Старик снова показался в дверях, сжимая очки в ладони — он держал их осторожно и на отлете, будто пойманную ящерицу:
— Саша… мне кажется, что-то случилось. У вас… с Ярославом. Но я не могу понять… Вы даже не говорили по телефону в последние дни… Он так нервничает…
Сашка закусила губу. Старик сейчас не врал ни единым словом, ни интонацией, ни мышцей лица. Он что, в самом деле не понимает? Или он уверен, что Сашка не знает о семье Ярослава, откуда же взяться неприятностям?!
Ей захотелось коснуться его, вывернуть личность наизнанку и узнать правду — до мельчайших подробностей. Она удержалась ценой огромного усилия, но воля Глагола, которую она всю ночь растила в себе, как кристалл, — вся эта гармоничная, но хрупкая конструкция дрогнула.
Старик поймал ее взгляд. Отстранился, сгорбился, отошел к окну. Уперся ладонями в подоконник — таким точно жестом, как это делал Ярослав.
— Знаете, — заговорил он снова, медленно, будто подбирая слова, — по дороге в город… пришлось объезжать пробки. Дороги перекрыты. Люди говорят друг другу — «конец света». Поваленные деревья, перевернутые машины, кое-где сорванные крыши… Это бедствие. Но конец света — что-то совсем другое.
Он обернулся, зябко потер ладони:
— Страх ничего не формирует, Саша. Он разрушает. Я много лет жил в страхе… боялся потерять… некоторых людей, и чем больше боялся — тем вернее терял. И вот у меня остался один Ярослав… и вы.
Тикали часы, но не зловеще, как метроном, а размеренно и мирно, как похрапывает старая собака. Дом смотрел на Сашку — он помнил больше, чем хозяин, он помнил, как провалилась здесь крыша и вырывался огонь из слухового окошка.
— Когда я сидел здесь без света, — быстро, даже торопливо заговорил Антон Павлович, — я все думал… о многом. Ведь ниточка же, тонкая нитка, случайность. Я в ту ночь проснулся и успел затушить огонь, а если бы нет? Ярослав приехал бы на пепелище… А потом появились вы, Саша, такая странная… бесцеремонная девушка, вы сказали, что будете здесь жить. И я поверил, что больше не буду один. Никогда…
Он перевел дыхание, будто что-то застряло у него в горле и мешало говорить:
— Понимаете, Саша… Иногда конец света — это слово… или пара слов. Но если слова не прозвучат — всё вообще бессмысленно. Пожалуйста… Дождитесь Ярослава. Поговорите с ним!
Вся работа сегодняшней ночи, призванная отточить в ней волю Глагола, пошла прахом к моменту, когда она закрыла за собой калитку. Антон Павлович, может быть, обиделся — так поспешно и суетливо Сашка его покинула.
Ярослава невозможно дождаться — он не вернется никогда. Тот, что вернется, будет другим — совершившим иной выбор, предпочетшим другие поступки. Свой долг по отношению к старому дому Сашка выполнила, когда вернула ключи Антону Павловичу, а долга перед Ярославом у нее больше нет…
Она добралась до общежития на закате, когда солнце пробилось сквозь облака, и весь снег, сколько его собралось на крышах, карнизах, ветках, припаркованных и брошенных машинах, — весь этот снег сделался розовым, с янтарным оттенком, и Сашка невольно замедлила шаг. Мир, видимый человеком в доступном ему спектре, красив до совершенства; Сашка сняла варежки и погрузила ладони в снег, и начала читать снег, будто учебник Физрука.
Ее почти сразу замутило — снег помнил полет над Торпой, вой ветра и грохот сорванных крыш. До чего злопамятны эти осадки.
Она опомнилась — учебник ждал ее, и дело следовало довести до конца. Бегом, через переулок она метнулась к зданию новой общаги, пробежала, не глядя, мимо работающего экрана, мимо телефонной будки, мимо входа в коридор первого этажа — к лестнице, к цели…
И, только поднявшись на пару ступенек, поняла, что тишина на первом этаже общаги отличается от обычной. Примерно как тишина на кладбище отличается от тишины в детской спальне.
Никогда прежде общее помещение на первом этаже не было таким людным. Третьекурсники, новые обитатели общаги, и четверокурсники, группы «А» и «Б», занимали все стулья у барной стойки и за столами, а кому не хватило стульев — сидели на полу и на подоконниках. У всех были одинаковые, неподвижные, плоские лица. Фарит Коженников прохаживался от стены к стене, сложив на груди руки. На нем были непроницаемо-черные очки с легким зеркальным эффектом, и оттого казалось, что на месте глаз у него два миниатюрных экрана.
— Вот и Самохина, — сказал он при виде Сашки. — К шапочному, как говорится, разбору… Я только что закончил информировать студентов о кадровых изменениях на кафедре специальности.
Все теперь смотрели на нее. И опять, как в самый первый раз, ей показалось, что под этими взглядами она превращается в толпу полупрозрачных теней, отражений в чужих глазах. Костя смотрел с ужасом, Лиза — с недобрым вопросом. Егор сидел на краю подоконника, спиной к угасающему закату, и единственный глядел в пол.
— А к вам, Самохина, у меня разговор отдельный, — Фарит кивнул ей совершенно официально. — Следуйте за мной.
Взгляды тянулись за ней, как резиновые жгуты, пока она шла прочь по коридору первого этажа. Обрывались один за другим. Костя смотрел дольше всех.
— Раскисла? — негромко спросил Фарит.
— Нет, — выдавила Сашка с ненавистью.
И подумала против своей воли, что вот этот, идущий рядом, может вернуть реальность к моменту, где Ярослав не женат и никого не обманывает, а Стерх по-прежнему сидит в своем кабинете, облокотившись о стол, положив острый подбородок на сплетенные пальцы. Мысль была, как стакан воды в пустыне — воды, которую перед умирающим от жажды выливают на песок.
— Раскисла, — констатировал Фарит с легким сожалением. — Давай поднимемся к тебе.
— У меня, — сказала Сашка, — сегодня не приемный день.
— Самохина, — он покачал головой, не то осуждая, не то удивляясь. — А я ведь принес тебе подарок…
Он остановился в холле среди фикусов, под плазменной панелью.
— Ты видела статистику жертв в Торпе?
— Да, — сказала Сашка и приложила к глазам мокрую, прохладную варежку.
— То есть ты мне врешь, — сказал он укоризненно. — Не стыдно?
Она пожала плечами.
— Трое погибли, — сказал он небрежно. — Таксист, старик-инфарктник и женщина, на которую упала ледяная глыба… Это очень мало, учитывая масштаб разрушений.
Сашка молчала, ничего не видя, уткнувшись во влажную шерстяную ткань.
— Удачно сложились вероятности, — продолжал он еще небрежнее. — Многим очень повезло этой ночью. Тебе, например, повезло…
— Ты не можешь ничего со мной сделать, — сказала Сашка и прямо посмотрела на него. — Потому что свобода — неотчуждаемое свойство Пароля, и если я выберу не существовать, ты меня не остановишь.