Марина и – Цифровой, или Brevis est (страница 62)
«Правда».
– А кто ты?
– Преобразователь. Трансформатор. Транслирую материальное в идеальное и обратно.
«Правда».
– Э-э-э…
– Волшебник, – Максим улыбнулся.
«Неправда».
– Ты умеешь воскрешать мертвых? Поворачивать время вспять? Ты можешь дать людям сейвы, чтобы они сохранялись, а потом могли вернуться к сохраненной… игре?
– А ты хотел бы?
– При чем тут я! У Ани брат погиб, вся жизнь пошла кувырком… Слушай, Максим, а если Ане подсадить «вероятностного червя», чтобы этот ее брат не упал с балкона? Ведь была такая вероятность, очень высокая?!
– Тогда не будет Ани. То есть будет другая, а эту придется навсегда удалить… с диска. Как твою вероятную сестру, которая родилась вместо тебя, прожила двенадцать… или сколько там… лет и верила, что вот этот мир, где она существует, и есть единственный.
– Прекрати.
– Прекратил, – Максим печально кивнул. – Как соотносятся всемогущество и воля, по-твоему?
– Не имею понятия.
Автомат с горячими напитками выдал одну за другой две порции кофе, Максим перелил из пластиковых стаканчиков в фарфоровые чашки и осторожно перенес на подоконник.
– Всемогущему нечего делать и нечего желать. Вот тебе, например. Ну слетал ты в Лондон, слетал в Париж. И что?
– Везде одно и то же.
– Правильно. А вот если бы ты купил себе билет на последние деньги, поехал на автобусе через всю Европу, рано утром на бензозаправке в чистом поле умывался бы из шланга ледяной водой, после ночи в духоте и тряске, без сна… Вот тогда ты был бы счастлив, понимаешь?
– Нет.
– Тогда я поясню на примере программы «Чиксы»…
– Не надо! – спохватился Арсен. – Я понял!
– Отлично. Тот, кто все может, не хочет ровно ничего. Тот, кто может почти все, почти ничего не хочет. Тот, кто ничего не может, – хочет всего, хочет со страшной силой, но он ведь не может, понимаешь?
– Бедняга.
– Счастливчик, ему есть куда расти… А всемогущему хуже. Его могущество вытеснило волю, он ничего не хочет и оттого в депрессии. Как, по-твоему, бороться со всемогуществом?
– Утренней зарядкой.
– Игрой, Арсен. Игрой. Искусственно устанавливаемыми правилами. Если футбол – то, будьте добры, руками мяч не хватать. Если перетягивание каната – то обходитесь без трактора. Если шахматы – то ладья ходит только по прямой, а конь – буквой Г. Ты скаль зубы, это правильно, такие вещи всерьез говорить неприлично… Как тебе нравятся эти чашки? Позорище с нашими пластиковыми стаканами, видно, что нет женщины в офисе. Ты мог бы, как младший, тоже проявить инициативу, а не ждать, пока я пойду и куплю эти чашки… Как они тебе?
– Чашки как чашки, – сказал Арсен.
– Это не творческий подход, – строго заметил Максим и добавил без паузы: – Ты, конечно, решил, цифровой, что информационная среда для тебя – теплый и добрый океан?
– Мне понравилось, – признался Арсен.
– Я на то и рассчитывал. Но самоуверенным не будь. Ты, по уровню возможностей, – дачник в прогулочной лодочке. Когда штиль, и у берега, и с инструктором – чудо. А чуть пойдет волна, или лодочка треснет, или инструктор отвернется…
Максим помолчал и начал другим тоном, очень серьезно:
– Я прошу тебя, цифровой, не шариться в Сети без присмотра. Потому что там обитают в том числе злые демоны. А ты совсем неопытный, цифровой.
– По-моему, уже опытный, – сказал Арсен.
Максим грустно улыбнулся:
– У тебя стоит аварийка на экстренный возврат. Но это, во-первых, неприятно и вредно. А во-вторых… я не уверен, что наши шпионы-конкуренты не изобрели еще утилиты, позволяющей блокировать твою аварийку. Я предупредил.
– Мне кажется, что-то происходит, – сказала Баффи.
Они сидели на той же автобусной остановке, где встретились несколько недель назад. Шел снег.
– То есть как? – спросил Арсен.
– Да так… Война опять на Ближнем Востоке, слышал?
– Там всегда воюют.
– А мой брат бросает свой институт, на пятом курсе, и уходит в армию.
– Зачем?
– А вот – зачем? – Баффи повернула к нему серьезное бледное лицо. Кромка вязаной шапочки синим карнизом отчеркивала ее лоб. – Мать в истерике. А он уперся, и все. Ни в какую. Жизнь, говорит, короткая, я хочу быть причастным к настоящему делу…
– К войне?
– А мама, чтобы успокоиться, лепит из хлебного мякиша лошадок.
– Что?!
– У них целый клуб таких, знаешь, женщин разного возраста… интеллигентных. Они лепят лошадок из хлеба. Высушивают. Хранят. Я уже смотреть на это не могу.
– Может, они сумасшедшие?
– Нет, – Баффи поежилась. – Сумасшедших я видела. Ты извини, но мой дед, он…
– Это ты извини, – быстро сказал Арсен.
– Так вот, они не сумасшедшие. Они нормальнее нас. И потому посматривают на нас свысока: мы не понимаем ничего в жизни и в искусстве.
Арсен нервно хихикнул. На самом деле ему вовсе не было смешно.
– А бабушка от этих лошадок в бешенство впадает, – продолжала Баффи. – Она говорит, это же святой хлеб, как можно так над ним издеваться…
Над остановкой вился снег. Собрался народ, втянулся в чрево подошедшего автобуса, и снова стало пусто. Отпечатки подошв на снегу заново заполнялись хлопьями. Заснеженный тротуар хотел покоя. Баффи позвонила Арсену сама – вчера, очень поздно. Сказала – обязательно надо встретиться.
– Что-то происходит, Арсен. Ты замечаешь?
– Почему, – он осторожно подбирал слова, – ты у меня спрашиваешь? Именно у меня? Я, по-твоему, имею к этому отношение?
Баффи посмотрела удивленно.
– Мне больше некого спросить, – сказала суховато. – Но если ты занят, я…
– Я не в том смысле! – Арсен заволновался. – Я просто… неточно… неправильно сказал.
– У меня полный дом народу, а говорить не с кем, – сказала Баффи все так же сухо. – У тебя, наверное, куча друзей, подруг всяких…
– Нет.
– А я вспоминаю наш летний лагерь почему-то, – сказала Баффи. – Особенно когда отец вечером за монитором. Он так их ненавидит…
– Кого?
– Их, – Баффи посмотрела тяжело. – Не понимаешь, что ли? Гомиков, негров, хохлов, правительство, пиндосов, хачиков, богатых, бедных, евреев, арабов… Лучше бы он лошадок из хлеба лепил.
– Он блогер?