Марина и – Скитальцы (страница 88)

Грузный жук врезался в полку, рухнул на пол, полежал без сознания и снова взлетел с деловитым гудением.

– Ты ведь знаешь, как я относился к Динару, – тихо сказал декан. – Я привык считать его своим сыном… Да так ведь оно и было. Поверь, я и сейчас горько жалею о вашей с ним неслучившейся жизни, о ненаписанных книгах и нерожденных детях… Он был славным мальчиком, добрым и талантливым, и гибель его нелепа, несправедлива… Но теперь представь себе, ведь Солль… Знаю, тебе неприятно даже имя, но подумай, Солль мог спрятать эту книгу, выбросить, отдать кухарке на растопку, продать, наконец… Но он решил вернуть ее… мне, а через меня – тебе. Понимаешь, какого мужества требовало это его решение?

– Мужества? – голос Тории дрогнул не от слез уже, а от презрения. – Мужество – и теперешний Солль? Это нелепо, как…

– Как танец медузы на барабане, – невозмутимо продолжил декан.

Тория замолчала, озадаченная.

Декан задумчиво следил глазами за хороводом насекомых под потолком, неразборчиво бормоча под нос слова старой детской песенки:

– «Медуза спляшет нам на барабане… А крот добудет устриц на обед…» – рука его резко опустилась на столешницу, будто желая прихлопнуть муху. – Да, и здесь ты права… Но, раз мы вспомнили сегодня Динара… Я, честно говоря, не думаю, что в подобной ситуации он стал бы так упиваться своей ненавистью… Не могу себе представить. А ты?

Тория вскинулась:

– Запрещенный прием, отец!

Декан снова вздохнул и покачал головой, как бы желая сказать дочери: а как еще тебя убедить? Тория вскочила, отбросив волосы за спину, и заплаканные глаза ее встретились со спокойными глазами декана:

– Запрещенный прием! Динар умер, лежит в земле… И никто, кроме меня, не имеет права судить, поступил бы он так или иначе! Динар – мой… И память о нем – моя… А этот… Солль… посмел… Он убийца, зачем ты ему позволяешь… Видеть не могу, думать о нем не могу, знать о нем не желаю… Как он мог… коснуться… смотреть… А ты…

Тория всхлипнула и затихла. Майские жуки кружились под потолком в строгом порядке; декан вздохнул и тяжело поднялся из-за стола.

Тория показалась его рукам совсем маленькой, дрожащей и влажной, как бродячий котенок. Он обнял ее нерешительно, боясь обидеть – ведь она давно уже не ребенок. Тория на секунду замерла, чтобы тут же и разреветься прямо в черную хламиду.

Минута проходила за минутой; выплакавшись, Тория замолчала и немного устыдилась. Отстраняясь, сказала в пол:

– Тебе виднее… Но мне кажется, ты еще пожалеешь о Солле, отец. Он был отважным подонком – теперь он подонок трусливый… Это же никак не лучше, это хуже, отец… Место ему… не здесь… а… разве что среди служителей Лаш!

Декан поморщился. Провел пальцем по книжным корешкам, нежно почесал тот из них, что был покрыт шерстью. Спросил негромко, не оборачиваясь:

– Я вот все думаю… Почему Скиталец так поступил с ним? Зачем? Не все ли ему равно – одним бродягой больше, одним бретером меньше…

Тория прерывисто вздохнула:

– Знаешь ли… Не нам рассуждать, почему Скиталец поступил так, а почему иначе… Я думаю, он правильно поступил… Случись мне встретить его – пожала бы руку, клянусь.

– Это пожалуйста, – кивнул декан, – руку можно, отчего ж… Только не дерись.

Тория кисло улыбнулась.

– Да уж… – продолжал Луаян без всякого перехода. – Одно время я страстно мечтал встретиться со Скитальцем и счастлив теперь, что встреча не состоялась. Кто знает, тот ли он, за кого я его принимаю…

Опустив плечи, Тория устало двинулась к двери. На пороге чуть обернулась, будто намереваясь что-то сказать, но промолчала.

Луаян в задумчивости поднял глаза. Майские жуки бусинками обрушились с потолка и раскатились по каменному полу.

Миновало несколько дней, и не было для Солля минуты, свободной от напряженных, запутанных размышлений. Лис ненадолго уехал к родителям в пригород, и Эгерт, целиком завладевший комнатой, то наслаждался одиночеством, то от него же и страдал.

Открывшееся в нем новое чувство – мучительная способность кожей ощущать насилие – до поры до времени притупилось, спряталось, как жало в пчелином брюхе. Эгерт радовался передышке – но твердо знал, что тягостная способность не оставила его и еще проявит себя.

Особенно тяжкими были часы, посвященные мыслям о Тории. Эгерт гнал их прочь – но мысли возвращались, вязкие, как размытая глина, и такие же неопределенные. Утомленный борьбой, он брал в руки книгу о заклятиях и садился к окну.

«…И заклят был тот колодец, и прогоркла в нем вода, и говорят, что в скрипе ворота его отважный различит стоны и жалобы…»

«…И заклятие пало на замок, и с той поры ступени его крутых лестниц ведут в бездну, и чудовища поселились на башнях, а кто посмотрит со стен его – увидит вокруг смрадное пепелище, а кто пройдет по залам его – не вернется более к людям…»

В один из дней одиночество Солля оказалось столь невыносимым, что пересилило страх. Не имея сил видеться с деканом и не желая общаться с товарищами-студентами, замороченный раздумьями и гонимый тоской, Эгерт решился выбраться в город.

Он брел, втянув голову в плечи, опасливо прислушиваясь к своим ощущениям. Минута проходила за минутой, город неспешно торговал, работал и развлекался, но волны его страстей доносились до Эгерта редко и смутно. Возможно, эти дальние отголоски были плодом Соллевой фантазии; как бы то ни было, а Эгерт, слегка успокоившись, купил себе кремовое пирожное на палочке и съел его со сладострастным аппетитом.

Механически облизывая давно опустевшую палочку, Солль постоял на горбатом мостике, привалившись к перилам. Ему с детства нравилось смотреть на воду – сейчас, следя глазами за медленно тонущей тряпицей, он вспомнил мост за городскими воротами Каваррена, мутную весеннюю Каву и незнакомца со светлыми прозрачными глазами, который, вероятно, уже тогда решил за Эгерта всю его дальнейшую судьбу…

Он тряхнул головой, пытаясь избавиться от воспоминания, и, с неохотой оторвавшись от перил, двинулся в обратный путь.

В маленьком, безлюдном в этот час переулке сидел нищий – земля вокруг застелена была полами его просторного, почти совсем истлевшего плаща, а из широкого, рваного рукава неподвижно торчала сухая и черная, как мертвая ветка, протянутая ладонь. Нищий сидел не шевелясь, будто уродливое изваяние, и только ветер теребил седые волосы, полностью закрывающие лицо.

Непонятно было, от кого и когда нищий рассчитывал получить подаяние – вокруг не было ни души, глухие стены лишены были окон, и протянутая ладонь предназначалась разве что паре бродячих собак, бесстыдно предававшихся соитию на самой середине улочки. Усилия нищего с самого начала были тщетны – однако он сидел все так же неподвижно, будто высеченный из камня.

Соллю случалось тысячи раз проходить мимо попрошаек, проходить, не глядя и не задерживаясь; однако забытый на пустынной улочке старик с протянутой в пространство ладонью чем-то задел Соллево сердце: возможно, смиренным терпением, а возможно, самой обреченностью своей. Руки Солля сами собой потянулись к кошельку; среди всего его состояния было две золотые монетки, десяток серебряных и десяток медных. Эгерт выбрал медяк и, превозмогая робость, шагнул к старику, намереваясь опустить денежку в черную сухую ладонь.

Нищий пошевелился; в дебрях седых волос загорелись два глаза, и по улице разнеслось неожиданно громкое, пронзительное:

– Бла-агода-арстви-и-е-е…

В ту же секунду сухая рука схватила Солля за запястье, да с такой силой, что Эгерт невольно вскрикнул.

Откуда-то из подворотни вынырнул, как призрак, здоровенный молодчик с красным, деловитым лицом мясника. Нищий с необыкновенной ловкостью пробежался свободной рукой по Эгертовой одежде, вцепился в кошелек и сдернул его с пояса – похоже, старец был вовсе не так уж стар. Кошелек со звоном перелетел в руки его компаньона, и только тогда Эгерт, обмерший от страха, в панике попробовал вырваться.

– Ш-ш-ш… – в руках у молодчика неведомым образом оказался широкий ржавый нож. – Тихо, ш-ш-ш…

Эгерт и не мог кричать – в горле у него пересохло, а грудь, сдавленная спазмом, не могла набрать воздуха. Молодчик ловко накинул ему на шею веревку, одновременно заламывая руки назад – даже младенцу ясно, что в городе ограбленного лучше удушить, чтобы не опознал при случае. Солль забился – но слабо, очень слабо, парализованный страхом.

Веревка на шее дернулась; откуда-то раздался топот ног и резкое: «Стоять!» Голову Солля пригнули к земле, потом он внезапно почувствовал свободу, рванулся, выпрямился; нищий, за которым волочился истлевший плащ, и сообщник его бегом удалялись по улочке, и топот кованых каблуков бился между глухих стен. Вот они скрылись за углом – и топот стал глуше, пока наконец не стих совсем.

В двух шагах на мостовой валялись веревка и несчастный Эгертов кошелек. Солль стоял, не в силах сделать и шага. Чья-то рука подняла кошелек с камней и протянула владельцу:

– Это ваш, не так ли?

Перед Соллем стоял невысокий, достаточно молодой человек в сером плаще с капюшоном. Эгерт невольно вздрогнул, узнав одеяние братства Лаш; чуть улыбнувшись, служитель священного привидения откинул капюшон со лба.

Теперь, когда лицо незнакомца полностью открылось, в облике его не осталось ничего зловещего или пугающего. Это был просто прохожий, и глаза его, серо-голубые, как у самого Эгерта, смотрели сочувственно: