Марина и – Скитальцы (страница 87)

Солль поднял взгляд – прямо перед ним, бледная, вздрагивающая от гнева, стояла Тория. Эгерт отшатнулся, испепеляемый сузившимися, полными ненависти глазами.

Может быть, она хотела сказать, что Солль совершил кощунство, что рисунок Динара теперь испачкан руками его убийцы, что, коснувшись вещи, когда-то принадлежавшей ее жениху, Эгерт преступил все возможные границы бессовестности – возможно, она хотела это сказать, но мгновенная вспышка гнева отобрала у нее дар речи. Вся боль и все возмущение, до поры до времени сдерживаемые, вырвались теперь наружу; человек, запятнанный кровью Динара, осквернил своим присутствием не только стены университета, но и саму память о ее погибшем возлюбленном.

Не сводя с Эгерта уничтожающего взгляда, Тория протянула руку и взяла, нет, выхватила у отца Динарову книгу; набрала в грудь воздуха, чтобы что-то сказать, но вместо этого вдруг сильно ударила Эгерта книгой по лицу.

Голова Солля мотнулась; выплеснув в ударе душившее ее негодование, Тория вновь получила способность говорить, и слова пришли вместе со следующим ударом:

– Мерзавец! Не сметь!

Вряд ли Тория сама понимала в тот момент, что именно надлежит не сметь делать Эгерту. Полностью утратив над собой власть, она в исступлении хлестала книгой по лицу со шрамом:

– Не сметь! Негодяй! Убирайся!

Из глаз ее летели во все стороны отчаянные, злые слезы.

– Тория!

Декан Луаян схватил дочь за руки; она отбивалась недолго – ее скрутили истерические рыдания, и, опустившись коленями на пол, она выдавила сквозь судорожные всхлипы:

– Ненавижу… Не… на… вижу…

Эгерт стоял, не в состоянии сделать и шага. По губам и подбородку расплывалась кровь из разбитого носа.

Он сидел на краю канала, и горбатый мостик виделся ему снизу – замшелые камни с бликами воды на них, добротная кладка, основание перил, топающие ноги, гремящие колеса, сапоги, башмаки, босые ступни, серые от пыли, и снова колеса, копыта, башмаки…

Время от времени он опускал в воду замаранный носовой платок и снова прикладывал его к лицу. Кровь успокоилась было и опять полилась, и вид ее заставлял Эгерта невольно содрогаться.

Он глядел на гладкую поверхность стоячей воды и вспоминал, как плакала Тория.

Никогда раньше он не видел ее слез. Даже когда погиб Динар, даже на похоронах… Впрочем, Солль ведь не был на похоронах. Он знает об этом с чужих слов.

Она не из тех, кто плачет при свидетелях. Видимо, очень уж невыносимой была ее боль – и причинил ее Эгерт, который, как видно, и рожден на свет для того только, чтобы доставлять Тории страдания. Небо, да он с удовольствием избавил бы мир от своего присутствия – только не знает как. Скиталец не оставил ему лазейки… Скиталец.

Эгерт отбросил платок, превратившийся в грязную тряпку. Ему придется вернуться в университет. Ему необходимо встретиться с давнишним постояльцем «Благородного меча». Ему надо убедить неведомого и страшного человека, умолить его, стать на колени, если понадобится, – пусть снимет заклятие, иначе Эгерт сойдет с ума…

С трудом поднявшись, он выбрался на мост. Шарахнулся от проезжавшей кареты; медленно двинулся знакомой уже улицей, стараясь не выходить на ее середину и постоянно озираясь – нет ли опасности. На лице его по-прежнему горели следы ударов.

Проходя через площадь, где красовалось на постаменте каменное Привидение Лаш, Эгерт старательно обошел группку молчаливых людей в таких же, как у Привидения, плащах. В какую-то секунду ему померещились пристальные взгляды из-под нависающих капюшонов – но в то же мгновение серые фигуры повернулись и двинулись прочь.

Над входом в парфюмерную лавку красовалась огромная тряпичная роза – эмблема цеха; головка благородного цветка, напоминавшая скорее кочан капусты, безжизненно свешивалась с медного шипастого стебля. В широких окнах, подобно солдатам в строю, шеренгами замерли баночки и флакончики; у Эгерта закружилась голова от густого сладкого запаха, доносящегося из распахнутой двери; он поспешно миновал лавку – и замер. Странное, незнакомое чувство властно велело ему остановиться.

В лавке, в благоухающих недрах ее со звоном упал тяжелый, вдребезги разбившийся предмет, сразу после этого тонко вскрикнул детский голос и раскатилось ругательство; потом, отирая забрызганный чем-то рукав, из двери прошествовал долговязый господин с брезгливым выражением лица – видно, покупатель. Еще потом хозяин лавки – Эгерт узнал его по все той же обязательной розе, вытатуированной на внешней стороне ладони, – за ухо выдернул на порог мальчишку лет двенадцати, ученика.

Такие сценки не были диковинкой в торговых, а особенно мастеровых кварталах – по десять раз на дню здесь кого-нибудь пороли, и прохожие не обращали особого внимания на крики наказуемых, предоставляя воспитательному процессу идти своим чередом. Мальчишка-ученик провинился, видимо, серьезно, хозяин был рассержен не на шутку; остановившийся в пяти шагах Эгерт видел, как нервно сжимается рука с ремнем и вытатуированная роза от этого чуть заметно шевелит красными лепестками.

Мальчишка был надежно зажат между мощными коленями хозяина, Солль видел маленькое багровое ухо под клоком соломенных волос, круглый испуганный глаз да с другой стороны – розовое пространство между спущенными штанами и задранной рубашонкой. Мальчишка покорно ждал наказания; Эгерту вдруг стало плохо, тоскливо, тошно.

Хозяин ударил, и Солля накрыло волной боли.

Он стоял в пяти шагах – и непостижимым образом боль чужого мальчишки обрушилась на него с такой силой, будто сам он был без кожи, ободранный, как туша под ножом мясника. К ощущению боли примешивалось другое чувство, ничуть не лучше, – Солль понял вдруг, что хозяину нравится лупить, что он дает выход накопившемуся раздражению, что ему все равно сейчас, кого бить – лишь бы сильнее, лишь бы с оттяжкой, лишь бы потешить изголодавшуюся душу. Эгерт не успел осознать, каким образом в нем открылось мучительное шестое чувство, и не успел удивиться: его стошнило прямо на мостовую. Кто-то рядом ругнулся; удары продолжали сыпаться, и Солль понял, что сейчас упадет в обморок.

Он бежал, не разбирая дороги. Потом шел, потом брел, едва переставляя ноги. В каждом окошке, в каждой подворотне, в каждой улочке стояла боль – стояла высоко, как вода в переполненном колодце.

Это были только отголоски – сильные, слабые, острые и притупленные; кто-то плакал, кто-то получал удары, кто-то наносил их, а кто-то маялся оттого, что хотел бить – но не знал кого… Из одного окна на Эгерта будто дохнуло смрадом – человек, скрывавшийся в темноте комнаты, желал насиловать, и желал так алчно, что Солль, как ни было трудно волочить ноги, побежал прочь. В другом окне жило отчаяние – беспросветное, ведущее в петлю; Эгерт застонал и прибавил шаг. В трактире дрались – Солля мороз продрал по коже от чужого азарта, темного, слепого азарта тяжелых кулаков.

Город нависал над Соллем, как зловонный ломоть ноздреватого сыра, испещренного дырами окон и подворотен; ото всех сторон волнами исходило насилие – Эгерт ощущал его кожей, иногда ему казалось, что он видит его клочковатые сгустки, дрожащие, будто студень. Насилие переплеталось с болью, боль требовала насилия; временами отравленное Эгертово сознание мутилось и отказывалось служить.

К университету Солля вывела интуиция либо чудо. У входа его окликнул и, не получив ответа, нагнал удивленный Лис:

– Эй, Солль!.. Да тебе, похоже, морду разбили?

Шкодливые глаза цвета меда сочувственно заморгали – Лису, наверное, не раз и не два случалось получать схожие травмы. Глядя в его круглое мальчишечье лицо, Солль понял вдруг, что Лис действительно сопереживает и в сочувствии этом нет ни капли притворства.

– Ничего, братец… – Гаэтан усмехнулся шире. – Морда – она ведь не тарелка, однажды разобьют – впредь только жестче будет…

Здание университета казалось островком незыблемого спокойствия среди моря зла; обессиленный Солль прислонился к стене и бледно улыбнулся.

По всему столу декана Луаяна раскатились фарфоровые шарики, соскользнувшие с нитки разорванных бус. Большая часть их затерялась в бумагах, а несколько цветных горошин, сорвавшись с края стола, застряли теперь в щелях каменного пола. Медленно, бездумно, с методичностью, достойной лучшего применения, декан собирал их один за другим, помещал на ладонь, и спустя секунду с руки его неуклюже взлетал майский жук.

Тяжелые жуки вились под потолком, вылетали в приоткрытое окно и снова возвращались; Тория давно уже молчала, забившись в угол, и растрепанные волосы закрывали ей лицо.

– Раскаяние благотворно, – со вздохом заметил декан, выпуская под потолок очередное насекомое, – лишь до определенной степени. У самого глубокого озера обязательно бывает дно… Иначе где бы спаривались раки?

Тория молчала.

– Когда тебе было десять лет, – декан почесал кончик носа, – ты затеяла драку с деревенскими мальчишками… Мать одного из них потом приходила ко мне жаловаться – ты выбила ему два зуба… Или три, ты не помнишь?

Тория так и не подняла головы.

– А потом, – декан назидательно воздел палец, – он бегал к нам каждый день, звал тебя то на рыбалку, то в лес, то еще куда-то… Помнишь?

Дочь прошептала сквозь завесу волос:

– Очень легко… тебе говорить… А Динар…

И она замолчала, чтобы снова не заплакать. Старая книга и забытый рисунок разбудили давнее, притупившееся горе, и теперь Тория заново переживала свою потерю.