Марина и – Скитальцы (страница 81)

Гонза отшучивался и огрызался – но мрачнел на глазах. На другой день повторилось все то же самое – встретив Гонзу в коридоре, студенты хмурились и отводили глаза. Злой и растерянный бедняга наконец обратился к Соллю:

– Слушай, парень… Ты-то хоть скажи мне… Что там мой нос?

Эгерт переминался с ноги на ногу, глядя в его вопросительные глаза; выдавил наконец:

– Да вроде… длинноват…

Гонза плюнул в сердцах, а вечером смеющийся Лис поведал об этом Соллю, который стал таким образом будто бы соучастником затеи, – вечером отчаявшийся провинциал раздобыл обрывок шнурка и тщательно, до самого кончика измерил свой несчастный нос. На горе, ему случилось оставить свою мерку тут же, в комнате, под периной; конечно же, Лис нанес визит в отсутствие хозяина и чуть-чуть укоротил злосчастную мерку.

Небо, что случилось с Гонзой, когда он вздумал произвести повторный замер! Чуть не весь университет, притаившийся под окном его комнаты, слышал горестный, полный ужаса вопль: мерка оказалась коротка, несчастный нос удлинился на целую половину ногтя…

Эгерт вздрогнул и перестал вспоминать. С площади донесся длинный, протяжный звук – будто голос древнего, закованного в каменную броню чудовища, чудовища тосковавшего и одинокого. Всякий раз при звуке этого голоса Солля мороз продирал по коже, хотя Лис давно объяснил ему, что это всего лишь очередной обряд в Башне Лаш: серые капюшоны любят таинственность, и шут его знает, что там у них за обряды… Башня разражалась этим стоном иногда раз в день, иногда два, а порой замолкала на целую неделю – горожане привыкли к странным звукам и не обращали на них внимания, и только Эгерту всякий раз хотелось зажать уши. Вот и сейчас, невольно дернувшись, он вызвал усмешку Лиса:

– У моего бати сучонка была… Так та свистульку не любила. Услышит – и давай подвывать, с ума прямо сходит… Вроде тебя, только ты выть робеешь…

Звук оборвался; Эгерт перевел дыхание:

– Ты… не знаешь, что все-таки они… делают в этой своей Башне?

Служителей Лаш на улицах узнавали издалека – облаченные в серые плащи с падающими на лицо капюшонами, они внушали горожанам трепет и почтение, которые Эгерт вполне разделял.

Лис наморщил нос. Проговорил задумчиво:

– Ну, дел-то у них много… Одной стирки сколько – плащи-то длинные, мостовую подметают, всякое дерьмо к полам липнет… Пачкаются, поди, страшное дело…

Солль подавил приступ раздражения. Поинтересовался глухо:

– А… звук? Ну, вой этот…

Лис встрепенулся:

– А это прачка ихняя как дырку в плаще найдет, так сразу орать начинает… Ругается, значит.

– Откуда ты знаешь? – сквозь зубы спросил Эгерт.

– На лекции ходить надо, – усмехнулся Лис.

Эгерт вздохнул. Вот уже несколько дней он не ходил на лекции. Устал, сдался, надоело; объяснять это Лису не было ни сил, ни возможности.

Гаэтан тем временем извлек откуда-то из кармана куртки немыслимых размеров зеленый огурец. Критически оглядев овощ, покосился на Солля – заинтригован ли? Эгерт поглядывал на огурец с плохо скрываемой опаской.

Лис усмехнулся во весь зубастый рот, глаза его полыхали предвкушением сногсшибательной шкоды. Быстрым движением распустив пояс, Лис засунул огурец себе в штаны, пыхтя, приспособил овощ наиболее естественным образом:

– Во… Сегодня танцевать будем с красавицей моей, Фарри…

Обняв воображаемую партнершу, он с романтическим лицом проделал несколько па; спрятанный огурец подрагивал в такт его шагам, как, очевидно, это и было задумано.

– Получается, – заметил Лис озабоченно. – Еще обниму покрепче… Только б не выпал… Все, я пошел.

Спрятав огурец в карман, он на ходу стянул с крюка свой залатанный плащ; бросил уже в дверях:

– Кстати… Господин декан о тебе спрашивал. Будь здоров…

Солль сидел и слушал, как гулко отдаляются по сводчатому коридору Лисовы шаги. Из мыслей его разом вылетели и Гаэтан с его огурцом, и Башня Лаш с ее странным звуком.

«Господин декан о тебе спрашивал».

Декан относился к Соллю внешне ровно, совершенно так же, как и к прочим, – будто не он привел его тогда на рассвете в университет, будто и не было тягостного разговора у колодца. Эгерт был просто вольным слушателем – но жил во флигеле, как студент, и никто не заводил с ним разговора об оплате, пока он сам не заговорил об этом со старичком-интендантом. Благодетель-декан приветливо кивал Соллю при встрече, а Тория между тем была его дочерью, а убитый Динар, значит, собирался стать зятем…

Со времени появления Солля в университете декан никак не проявлял к нему интереса – и вот… Заметил, что его нет на лекциях? Или дело в той встрече, памятной встрече в коридоре?

…Это случилось четыре дня назад.

Эгерт пришел на лекцию позже обычного. Из-за прикрытой двери доносился скрипучий голос господина ректора, Солль понял, что опоздал, но не испытал от этого ни досады, ни раскаяния – только усталое облегчение. Повернулся, чтобы идти прочь, – и услышал, как по каменному полу катятся деревянные колеса.

Негромкий звук этот оглушил его. Из-за угла показалась тележка – маленький столик на колесиках. Столик прогибался под грузом книг; как привороженный, Эгерт не мог оторвать глаз от мерцавших золотом переплетов. На самом верху лежал небольшой томик, запертый серебряной скобой с маленьким тусклым замочком, – некоторое время Солль удивленно его разглядывал, потом вздрогнул, как от толчка, и поднял глаза.

Тория стояла прямо перед ним – он отчетливо видел каждую черточку по-прежнему прекрасного лица. Высокий воротник черного платья закрывал шею, волосы подобраны были в простую, даже небрежную прическу, и только одна своенравно выбившаяся прядь падала на чистый, матовый лоб.

Эгерту захотелось, чтобы каменные плиты пола разверзлись и скрыли его от этого надменного, чуть напряженного взгляда. Тогда, в первую их каварренскую встречу, она смотрела спокойно и немного насмешливо; вторая встреча, повлекшая за собой дуэль со студентом, обернулась для нее смятением и отчаянием, горем, потерей… Солль передернулся, вспомнив о третьей встрече – тогда в обращенных к нему глазах он прочел только омерзение, холодную, лишенную злобы гадливость.

Светлое небо! Воплощенный трус, больше всего на свете он боялся снова столкнуться с ней лицом к лицу.

Тория не опускала глаз – а он и не мог отвернуться, как бы ни хотел этого. Он увидел, как напряженная надменность в ее глазах сменилась холодным удивлением и на лоб легли две тонкие вертикальные складки; потом Тория чуть тронула тележку и взглянула на Эгерта уже вопросительно. Он стоял столбом, не в силах сдвинуться с места; тогда она вздохнула, и уголок ее рта шевельнулся, точь-в-точь как у декана – она будто досадовала на Эгертову недогадливость. Тут только он сообразил, что загораживает дорогу тележке; отскочил, ударившись о стену затылком, вжался в холодный камень всей своей мокрой, дрожащей спиной. Тория проследовала мимо – он ощутил ее запах, терпкий запах влажной травы…

Шум тележки давно замер в глубине коридора – а он все стоял, прижавшись к стене, и смотрел вслед.

…Дочка вошла в кабинет отца, неслышно притворив за собой дверь.

Декан сидел за массивным письменным столом; три свечи в высоком подсвечнике горестно роняли капли воска на темную, изъеденную временем столешницу. Негромко скрипело гусиное перо, и цветными кистями свешивались из множества книг пестрые, любовно изготовленные Торией закладки.

Не говоря ни слова, она остановилась у Луаяна за спиной.

С самого детства у Тории сохранилась не вполне пристойная привычка – подкрадываться к увлеченному работой отцу и, заглянув через его плечо, завороженно наблюдать, как танцует по чистому листу бумаги черное жало пера. Мать ругала Торию на чем свет стоит: подглядывать некрасиво, а главное – она ведь мешает отцу работать! Отец, впрочем, только посмеивался; так Тория и выучилась читать – заглядывая ему через плечо…

Сейчас декан занят был любимым делом – примечаниями к очередной главе из истории магов. То, что это примечания, Тория поняла, увидев в начале страницы два косых крестика; смысл же написанного дошел до нее не сразу. Какое-то время она отрешенно любовалась пляской пера, пока наконец черные узелки букв не сложились для нее в слова: «…досужие домыслы. Представляется, однако, что чем меньшим могуществом наделен маг, тем ретивее он стремится восполнить этот недостаток внешними эффектами… Автор этих строк знаком был со старой ведьмой, обложившей данью целую деревушку, причем подать собиралась исключительно крысиными сердцами. Трудно предположить, откуда, собственно, у старушки возникла столь странная потребность; автору представляется, однако, что убиенные крысы служили одной только цели – заставить собственные крестьянские сердца трепетать при одном имени воцарившейся над ними колдуньи… История полна примеров и посерьезнее – разного рода дешевые штучки порой вводили в заблуждение не одних только неграмотных крестьян… Вспомним, что писал тот же Бальтазарр Эст в своих «Скудных нотациях», которые, к слову сказать, далеко не так скудны: «Если над жилищем мага день и ночь стоят зловещего вида черные тучи, если окна гостиной за версту горят кроваво-красным светом, если в прихожей вместо слуги вас встретит цепной дракон, неухоженный и потому особенно зловонный, если, наконец, навстречу вам выйдет некто со сверкающим взором и увесистым посохом в руках – тогда вы можете быть совершенно уверены, что перед вами ничтожный колдунишка, сам стыдящийся собственной слабости. Самый никчемный из известных мне магов не вылезал из плаща, расшитого рунами, – по-моему, даже спал в нем; самый сильный и страшный из моих собратьев, чье имя даже поминать неохота, предпочитал просторные заштопанные рубахи…»