Марина и – Скитальцы (страница 78)

Кажется, стражники давно угомонились и забыли о Солле; кажется, стояла уже ночь, глухая и безлунная, освещаемая лишь несколькими фонарями. Под одним из фонарей темнела широкая, приземистая кладка – то был колодец, из которого прибывшие в город путники обычно поили усталых лошадей. Сейчас здесь было пусто.

Эгерт приблизился – колодезная кладка пронзила ладони холодом – и заставил себя заглянуть во влажно пахнувшую темноту. Поверхность воды, круглая, как зеркало, отражала тусклый фонарь, черное небо и человеческий силуэт, будто вырезанный из закопченной жести.

Он спешил. Поблизости нашелся обломок булыжника – холодный и тяжелый, как надгробная плита. Надо было привязать камень на шею – но веревки не было, а пояс все время соскальзывал. Суетясь и всхлипывая от страха, Солль расстегнул наконец рубаху и с трудом засунул булыжник за пазуху – прикосновение камня к обнаженной груди заставило его передернуться.

Обеими руками удерживая за пазухой камень, он снова навалился на кладку и минуты две стоял, отдыхая. Город спал; где-то в темной вышине поскрипывали под ночным ветром невидимые флюгеры да слышалась издали перекличка ночных сторожей: «Спите споко-ойно, честные жи-ители…»

Спи спокойно, сказал себе Эгерт. Изо всех сил, как любимого котенка, прижал к себе камень; перекинул тяжелую, как бревно, ногу через стенку колодца.

Он сидел на каменной кладке верхом; еще усилие – и другая нога, непослушная, онемевшая, свесилась над водой. Теперь Солль лежал на кладке животом, ноги его внутри колодца не имели опоры, оставалось только зажмуриться, оттолкнуться от колодезной стенки руками и коленями – и тело опрокинется навзничь, ударится о воду, и камень, спрятанный за пазухой, тотчас же потянет на дно, и вода смоет с Эгерта страх и унижение, надо только…

Мышцы его свело судорогой. Из последних сил давя в себе страх, он пытался разжать синие, мертвой хваткой вцепившиеся в кладку пальцы. Если б можно было с размаху садануть хлыстом по трусливым рукам… Но у Эгерта не было помощников, а камень за пазухой мешал дотянуться до пальцев зубами и укусить их, заставляя разжаться. Еще усилие, еще…

Но тут ужас смерти сорвал наконец плотину.

Солль вцепился в стенку колодца всем телом, локтями, ступнями, коленями; уже не помня себя и собой не владея, ринулся вперед, хватая воздух ртом, желая выскочить из собственной кожи и бежать, бежать, спасаться… Захлебываясь страхом, он свалился с кладки на землю, булыжник выкатился из-за пазухи, а Эгерт, все еще безумный, отполз прочь, дрожа и всхлипывая.

Из полосатой будки у ворот выглянул стражник – и, не увидев никого и ничего, спокойно нырнул обратно. «Спите споко-ойно…» – перекрикивались сторожа.

Прислонившись спиной к фонарю, Эгерт сумел наконец взять себя в руки – и только тогда осознал глубину пленившей его западни.

Он не хозяин себе. Страх сделал невыносимой его жизнь и невозможной – смерть. Он не сможет уйти; весь человеческий век, всю долгую, до старости, жизнь он будет бояться, бояться, и унижаться, и предавать, и сносить позор, и ненавидеть себя, и гнить заживо – пока не сойдет с ума…

– Нет!!! – закричала душа Эгерта Солля. – Нет…

Рубашка лишилась уже всех своих пуговиц; Эгерт схватил булыжник на руки, как мать любимое дитя, кинулся к колодцу, одним прыжком взлетел на край…

Ему не хватило доли секунды, потому что, увидев темную воду внизу, страх смерти сломил его волю, как ребенок ломает спичку, и дал опомниться только на земле, где Солль трясся, скорчившись, как новорожденный крысенок…

Он плакал и грыз пальцы. Он звал на помощь светлое небо – но небо оставалось темным, как это бывает ночью. Он хотел умереть и пытался остановить свое сердце усилием воли – но сердце не слушалось и билось по-прежнему, хоть и неровно и болезненно…

Потом он почувствовал на себе взгляд.

Никогда еще Эгерт так остро, так явно не чувствовал кожей чужих взглядов; он сжался, не решаясь шевельнуться, но взгляд, вопреки его надежде, не исчезал. Взгляд лежал на плечах, как тяжелые ладони; Солль стиснул зубы и медленно поднял голову.

В пяти шагах от него стоял залитый светом фонаря незнакомый, седой человек. Лицо его, немолодое, безбородое, покрытое узором морщин, казалось непроницаемым, как маска. Человек стоял неподвижно и разглядывал Солля с непонятным выражением в спокойных, чуть прищуренных глазах.

Эгерт перевел дыхание – ему почему-то сразу стало ясно, что незнакомец не оскорбит его и не ударит, но вместе с тем на дне души заворочалось совсем иное, не похожее на обычный страх беспокойство. Ему захотелось, чтобы свидетель его позора и отчаяния поскорее сгинул в ночи; давая понять, что присутствие другого человека ему нежелательно, Солль отвернулся.

Прошла еще минута. Пристальный взгляд ни на секунду не оставлял Эгерта в покое.

Солль мучился, как на раскаленной сковородке; наконец терпение его иссякло, и он решился заговорить:

– Я…

Он замолчал, не находя слов. Неизвестный смотрел и не думал приходить ему на помощь.

– Вы… – снова начал Эгерт, и в этот момент его озарила простая и светлая мысль. – Вы… – проговорил он увереннее, – не могли бы вы… помочь мне?

Неизвестный мигнул. Переспросил вежливо:

– Помочь?

С трудом поднявшись, Солль подошел к колодцу и снова взял в руки свой булыжник:

– Подтолкнуть… Только немножко подтолкнуть. Туда. В воду.

Ночной прохожий не ответил, и Эгерт добавил поспешно:

– Это… бывает, верно? Мне очень надо… Очень надо, помогите мне, пожалуйста.

Прохожий перевел внимательный взгляд с булыжника на лицо Эгерта, потом на колодец, потом снова на Солля.

– Очень надо, – сказал Эгерт просительно. – Необходимо… Я должен… Но сам не могу. Пожалуйста…

– Думаю, что не смогу вам помочь, – проговорил незнакомец медленно. Надежда, вспыхнувшая было в Эгертовой душе, разом погасла.

– Тогда… – сказал он тихо. – Тогда уйдите, пожалуйста. Мне придется… попробовать еще.

Незнакомец покачал головой:

– Не думаю. Не думаю, что у вас что-то получится, Эгерт.

Солль выронил булыжник. С трудом проглотил вязкую слюну, уставился на незнакомца почти с ужасом.

– Вы ведь Эгерт Солль, я не ошибся? – поинтересовался прохожий как ни в чем не бывало.

Эгерт мог бы поклясться, что никогда раньше не встречал этого человека. Будто прочитав его мысли, незнакомец коротко усмехнулся:

– Мое имя – Луаян. Декан Луаян из университета.

Солль молчал; перед глазами его в одно мгновение промелькнули и величественное здание на площади, и девушка в высоком окне. Декан тем временем неторопливо приблизился к колодцу и непринужденно, как юноша, устроился на его краю:

– Что ж, поговорим, Эгерт…

– Откуда вы меня знаете? – выдавил Солль. При свете фонаря блеснули белые декановы зубы – он улыбнулся и покачал головой, будто удивляясь наивности вопроса. И тогда, вздрогнув от внезапной догадки, Эгерт спросил непослушными губами: – Вы… колдун?!

– Я – маг, – поправил его декан. – Маг и преподаватель… А вы, Солль, – кто?

Эгерт, не мигая, смотрел в спокойное, непроницаемое лицо. Он явился в город ради встречи с магом, он надеялся на эту встречу и страшился ее – но появление Тории в высоком окне спутало все и переменило. Он отказался от надежды и забыл о ней – и вот теперь, онемевший, стоял перед седым человеком в темном, странного покроя одеянии, перед вольным или невольным свидетелем своих жалких потуг на самоубийство, и язык прилипал к небу, и где было искать ответа на безжалостный деканов вопрос?

Декан вздохнул:

– Что же, Эгерт? Кем вы были – я приблизительно знаю. А теперь?

– Теперь… – Солль не услышал себя и начал снова: – Теперь… я хочу умереть.

Декан усмехнулся – как показалось Эгерту, презрительно:

– Ничего не получится, Солль. Человек, пометивший вас этим шрамом, не оставляет лазеек.

Рука Эгерта, дрогнув, коснулась рубца на щеке. Декан легко поднялся – ростом он ненамного уступал высокому Эгерту:

– Вы знаете, что это за шрам, Солль?

Он подошел близко, так близко, что Эгерт отпрянул; декан досадливо поморщился:

– Не бойтесь…

Твердые пальцы осторожно взяли Эгерта за подбородок и повернули его голову так, что щека со шрамом оказалась обращенной к свету. Несколько долгих секунд длилось молчание; наконец декан выпустил подбородок Солля, озабоченно вздохнул и, вернувшись к колодцу, снова водворился на кладку.

Эгерт стоял ни жив, ни мертв. Его собеседник потер висок и сказал, глядя в сторону:

– На вас лежит заклятие, Солль. Тяжелое, страшное заклятие. Шрам – лишь печать его, отметина, символ… Только один человек мог оставить о себе такую память – но, как мне известно, он очень редко снисходит до вмешательства в чужие дела… Вы чем-то сильно досадили ему, а, Эгерт?

– Кому? – прошептал Солль, не понимая пока и половины из сказанного деканом. Тот снова вздохнул – устало, терпеливо:

– Вы хорошо помните человека, поранившего вас?

Эгерт постоял, глядя в землю; потом, вздрогнув, поднял голову:

– Заклятие?

Декан шевельнул уголком рта:

– Вы разве не догадывались?

Солль вспомнил старого отшельника и деревенскую колдунью, которая пришла в ужас, разглядев поближе Эгертов шрам.