Марина и – Скитальцы (страница 77)

С детства слышавший о Священном Привидении, он, однако, представлял его несколько иначе, величественнее, что ли; впрочем, сейчас ему было не до размышлений. Сделав глубокий вдох, он снова спросил дорогу – на этот раз у юного и кроткого с виду торговца лимонадом. По словам паренька, до городских ворот рукой было подать; воодушевленный, Эгерт двинулся вперед по широкой, не слишком людной улице, миновал дом костоправа с приколоченным к дверям внушительных размеров костылем, дом лошадиного лекаря с тремя конскими хвостами на вывеске, пекарню – и, обомлев, вышел все к тому же горбатому мостику над затхлым каналом.

Казалось, неведомая сила твердо решила не выпускать Солля из замкнутого круга. Обессиленный, он прислонился к широким каменным перилам; где-то над его головой звонко ударился о стену ставень и распахнулось окно. Эгерт посмотрел вверх.

В маленьком темном окошке стояла девушка. У Солля потемнело в глазах – бледные, будто выточенные из мрамора щеки, темные волосы, созвездие родинок на шее… Он отшатнулся – и в следующую секунду понял, что это не Тория, что у этой, равнодушно глазевшей сейчас из окна, лицо круглое и рябое, а волосы цвета прелой соломы…

Он повернулся и с трудом побрел прочь; на перекрестке спросил дорогу по очереди у двух прохожих – приветливо и доброжелательно ему указали прямо противоположные направления.

Стиснув зубы, он двинулся вперед, полагаясь только на чутье да на удачу; пройдя несколько кварталов, он с беспокойством заметил вдруг пару уличных мальчишек, следовавших за ним неотвязно, хотя и на почтительном расстоянии.

Он оглядывался все чаще и чаще; лица мальчишек, чумазые и деловитые, мелькали в толпе все ближе и ближе. Внутренне сжавшись, Эгерт свернул раз, потом еще и еще – мальчишки не отставали, их становилось все больше, замурзанные рты широко и нагло ухмылялись. Теперь за Соллем следовала радостно возбужденная орава.

Эгерт ускорял и ускорял шаг – привычный уже страх нарастал, холодными клещами сжимал горло, набивал ватой непослушные ноги. Солль все острее ощущал себя жертвой – и чувство это будто передавалось малолетним преследователям, побуждая их к травле.

И травля началась.

Солль не удивился, когда в лопатку ему ударил первый камень – наоборот, ему даже стало легче, что удара больше не надо ждать, потому что он уже нанесен… Но за первым ударом последовали второй и третий.

– Улю-лю! – радостно разнеслось по улице. Прохожие недовольно оглядывались – и шли по своим делам.

– Улю-лю… Дядюшка, дай табачку на понюшку… Дя-а-дюшка, оглянись!

Эгерт почти бежал. Попросту кинуться наутек ему не позволяли остатки гордости.

– Дядюшка, на штанах-то дыра! Оглянись!

Несколько мелких камушков метко клюнули его в ногу, в спину, в затылок. Минута – и преследователи настигли его, чья-то грязная рука дернула за рукав так, что затрещали ветхие нитки:

– Эй, ты! Не тебе говорят, что ли!

Эгерт остановился. Его окружили кольцом, здесь были и восьмилетние малыши, и ребята постарше, и пара-тройка подростков лет четырнадцати. Показывая дыры на месте выбитых зубов, вытирая сопли рукавами, поблескивая недобрыми, сузившимися в щелку глазами, орава охотников наслаждалась замешательством Солля – тем более сладостным, что самый старший из ловцов едва доходил жертве до подмышки:

– Дя-а-дюшка… Купи калачик… Подари денежку, а?

Сзади вонзилось острое – не то булавка, не то игла; Солль дернулся – орава зашлась радостным смехом:

– Гляди… Гляди, как запрыгал!

Кольнули еще; от боли у Эгерта навернулись слезы на глазах.

Взрослый, сильный мужчина стоял в кольце мальчишек, маленьких и слабых, но упивавшихся чувством собственной безнаказанности. Кто знает как, но маленькие бестии безошибочно разоблачили в Солле труса, гонимого, жертву – и вдохновенно исполняли неписаный закон, по которому каждой жертве положен и палач:

– Давай еще… Попляши… Потешный дядька… Эй, куда?!

Очередной укол булавкой оказался невыносимым. Эгерт ринулся напролом, сбив кого-то с ног; вслед ему неслись камни, комья грязи, улюлюканье:

– Держи! А-та-та! Держи, держи!

Длинноногий Солль бегал, конечно, быстрее самого наглого мальчишки в городе – но улица все время петляла, оборачивалась тупиками, кишела подворотнями; преследователи бросались Соллю наперерез, выныривая из только им известных ходов, кидаясь камнями и грязью, беспрестанно вопя, вереща и улюлюкая. В какой-то момент Эгерту показалось, что все это происходило не с ним, что он смотрел сквозь толстое мутное стекло чужой, отвратительный сон – но камень больно ударил в колено, и на смену этой отстраненности вдруг нахлынуло другое, горькое, всепобеждающее чувство – так и надо, это теперь его жизнь, его судьба, его суть…

Потом он оторвался от погони.

Были какие-то трущобы; была сморщенная, беззубая старуха с огромной табакеркой у самого носа, указывавшая кривым пальцем куда-то в лабиринт грязных улочек; была тупая, равнодушная усталость, страх, тоже притупившийся, и мгновенная радость при виде площади и городских ворот…

Ворота закрывались.

Створки медленно ползли навстречу друг другу – и вот уже было видно, что снизу на них налегали стражники, красные от натуги, по трое на каждую створку. В сужавшемся проеме виднелись лоскут неба и лоскут дороги.

Что же это, подумал Эгерт.

Из последних сил он побежал через площадь, а проем все сужался, и вот створки с грохотом сомкнулись, зазвенела цепь, натягиваясь в стальных кольцах, и торжественно, как флаг, на цепи поднялся огромный черный замок.

Солль стоял перед великолепием стальных ворот, изукрашенных коваными фигурами драконов и змей. Обернутые к нему чеканные морды смотрели мрачно и безучастно; только сейчас Эгерт понял, что подступали сумерки, что близилась ночь, что ворота по обычаю будут закрыты до утра.

– Эй, парень! – строгий окрик заставил его привычно съежиться. – Чего надо?

– Мне… выйти, – пробормотал он с трудом.

– Чего?

– Пройти… выйти… из города…

Стражник – потный, толстощекий, но не злой с виду человек – усмехнулся:

– Утром, дружочек… Припоздал ты, бывает… Хотя, если разобраться, что за удовольствие тебе в ночь идти? Не ровен час… Так что, дорогуша, солнышка дождись – на рассвете и откроем…

Не говоря больше ни слова, Эгерт отошел. Ему сделалось все равно.

Утром ворота заклинит, или солнце не взойдет, или еще что-то… Если неведомая и враждебная сила, игравшая им весь день со времени роковой встречи с Торией, если эта сила не хотела выпускать Солля из города – он не выйдет по своей воле, здесь и умрет жалкой смертью, смертью труса…

Площадь перед воротами пустела. Эгерту захотелось лечь – немедленно, все равно где, только лечь и закрыть глаза, и ни о чем не думать.

Едва переставляя ноги, он побрел прочь от ворот.

Из широкой боковой улицы навстречу ему вылетела шумная кавалькада – пятеро или шестеро молодых всадников на ухоженных конях. Наметанным глазом Эгерт бездумно, механически определил породу каждой лошади и отметил прекрасную посадку верховых; он просто стоял и ждал, когда они проедут, – но тут один из юношей на высоком вороном жеребце отделился от компании и повернул прямо на Эгерта.

Это длилось секунду – и целую вечность. Солль потерял способность двигаться.

Ноги его по колено вросли в булыжник площади, онемели, пустили корни – так чувствует себя дерево, глядя на идущего к нему дровосека. Лошадь неслась легко, красиво, будто по воздуху – но земля гулко сотрясалась, все сильнее и сильнее сотрясалась от убийственных ударов копыт. Солль видел черную морду жеребца с безумными глазами, нижнюю губу с ленточкой слюны, грудь, широкую, как небо, тяжелую, как молот, готовую раздавить одним прикосновением.

Потом в лицо ему ударил горячий запах, и медленно-медленно, как в толще воды, жеребец поднялся на дыбы.

Эгерт смотрел, как перед самым лицом его замирала лоснящаяся морда, вскидывались копыта, мерцали круглые шляпки гвоздей в полукружьях новых, отличных подков… Потом подковы взлетели высоко над головой, а глазам Эгерта открылось брюхо – круглое брюхо ухоженного жеребца с мохнатым, как ветка, отростком внизу… А подковы над головой месили небо, готовясь обрушиться с высоты и расплескать по булыжнику содержимое человеческой головы…

Потом в его сознании случился провал – достаточный для того, чтобы медленно сосчитать до пяти.

Солль по-прежнему стоял посреди площади; по переулку удалялись топот копыт и заливистый смех, а по ноге Эгерта щекотно стекала тонкая струйка теплой жидкости.

…Лучше – смерть.

За спиной хохотали стражники; Соллю казалось, что этот смех лязгал внутри его головы. Вся воля Эгерта Солля, все оставшееся уважение к себе, вся изувеченная, но еще живая гордость, вся сущность Эгерта кричала, медленно корчась на костре немыслимого, невообразимого унижения.

Жерновом вертелось плоское небо, и площадь поворачивалась под ногами, как жернов, и два черных жернова наваливались друг на друга, будто желая стереть в порошок угодившего между ними человека…

– Эгерт, – сказали ему его воля и его гордость. – Это конец, Эгерт. Вспомни склизкую грязь на лице, вспомни эту девочку в дилижансе… Вспомни себя настоящего, Солль, вспомни и ответь – почему ты, мужчина, соглашаешься жить в этом гадком, оскотиневшем от вечного страха обличье?! Ты дошел до края – еще шаг, и вся твоя жизнь, все твои светлые воспоминания, вся память об отце и матери проклянут тебя, отрекутся навсегда. Пока ты помнишь, каким должен быть мужчина, – останови завладевшее тобой жалкое чудовище!