Марина и – Скитальцы (страница 39)

– Что ты болтаешь?

Заикаясь и путаясь в словах, я пересказал ему свой сон. По мере моего рассказа напряжение и озабоченность уходили с его лица, и, когда я закончил, он вздохнул с облегчением:

– Нет… Это не так. Ты просто перетрусил.

Я все еще смотрел на него затравленно. Он усмехнулся, вытащил меня из кареты на солнце и посадил рядом с собой, на козлах.

Мы ехали степью, дрожал над землей разогретый воздух, резво бежала шестерка вороных.

– Третья Сила тобой не интересуется, – сказал Ларт.

– Правда? – спросил я с надеждой. – Правда-правда?

– Правда-правда, – устало отозвался Легиар. – Она следит за другим человеком, тем, кого видели в Зеркале Вод Луаян и его учитель.

Я уже не слышал – меня захлестнули до краев степные запахи, лавина солнца и ослепительная небесная синева. Чувство облегчения, подобного которому я ничего раньше не испытывал, на несколько минут вытеснило из моей головы Луаяна, и его учителя, и самого Ларта. Мне казалось, что я ничего уже в жизни не испугаюсь, что я заново родился и вышел сухим из воды. Кажется, я даже пел.

Однако сладкое чувство освобождения от опасности длилось не так долго, как мне хотелось бы.

– Что-что? – переспросил я, опомнившись. – А кого они видели в зеркале?

Ларт ударил по лошадям.

– Я думаю, это был Привратник.

Счастье мое улетучилось так же мгновенно, как и накатило.

– А кто он, Привратник? – спросил я, замирая.

Ларт мрачно на меня взглянул и не ответил.

Спустя несколько дней мы остановились ненадолго на постоялом дворе. Первой же ночью я проснулся от пронизывающего, леденящего ужаса.

Я лежал на пуховой перине в лучшей комнате гостиницы, пустой и темной.

И что-то бесформенное, тяжелое и холодное сидело у меня на груди.

Я попытался проснуться – и не смог. Я стал убеждать себя, что это снова сон, – и не верил себе, слишком ясным было ощущение склизкого прикосновения и отвратительного, гнилостного запаха.

То, что на мне сидело, взглянуло мне в глаза своими мутными плошками и неспешно, глухо чавкая, двинулось вперевалку к моему горлу. Я бился, как пойманный кролик, и хватал воздух, из последних сил пытаясь позвать Ларта. Но крик не желал вылетать из моего горла, я не мог выдавить даже писка.

В эту минуту дверь, закрытая на засов изнутри, отлетела к стене. На пороге стоял некто с узким блестящим лезвием в опущенной руке. Сидящее у меня на груди вдруг раздулось, как пузырь, и лопнуло с негромким сухим хлопком. Внутри это оказалось неожиданно пустым – только оболочка отлетела на пол. Все это я видел, как в тумане.

Ларт подцепил то, что лежало на ковре, на кончик шпаги. Оболочка, похожая на жабью шкуру, неуверенно шевелилась. Ларт прошептал слово – и шкура эта вспыхнула и загорелась зеленоватым пламенем. Легиар швырнул ее в пустой и холодный камин.

Двумя широкими шагами хозяин подошел ко мне. Я скулил, как щенок. Он плеснул в кружку воды из кувшина и дал мне напиться.

– Хозяин, – сказал я, трясясь, – это не сон. Это уже не сон.

Глаза его светились в темноте, и свечение это понемногу угасало.

– Это не то, что ты думаешь, – сказал он терпеливо. – Это – не то, что видели в зеркале Орлан и Луаян. Это – мерзкое, страшное, но, в общем-то, не очень опасное существо из тех, что всегда были и будут на земле. Их полно. Обычно они прячутся от людей. Это порождения ночи… Но Третья Сила-то при чем? – Он говорил, кажется, сам с собой.

Он хотел подняться, но я с неожиданной силой и смелостью ухватился за его руку:

– Хозяин, не уходите…

Он сел рядом со мной. Помолчал. Сказал, раздумывая:

– Вероятно, они чувствуют ее приближение. Они тревожатся, они шевелятся и наглеют. Они лезут из своих щелей… Или нет? – Он вопросительно на меня посмотрел.

Я сказал как мог убедительно:

– Хозяин. Я плохая приманка. На меня клюет не то, что надо. Только всякая дрянь. Пожалуйста, снимите меня с крючка. Я больше не могу.

Он вздохнул и вдруг положил мне руку на плечо. Я замер – это было второй раз в жизни.

– Дамир, – сказал он, – неужели ты думаешь, что я могу тебя отдать?

Я всхлипнул и ткнулся в его руку.

– Успокойся, – бормотал Ларт в темноту, – считай, что я снимаю тебя с крючка.

Часть четвертая

Зов

Лето кончилось. Ночевать под открытым небом было уже неуютно, зато дни стояли ровные, теплые, как нельзя более подходящие для Праздника сбора урожая.

Села, хутора и местечки праздновали, праздновали самозабвенно. Урожай выдался небывалый, рекой лилось молодое вино за накрытыми вдоль улиц столами, повсеместно устраивались сложные, красочные обряды, призванные отблагодарить землю за благополучное разрешение от бремени. Хорошей приметой считалось, если в этих обрядах примет участие посторонний человек, странник. Руал благоденствовал – хозяева щедро благодарили его за ту особую значительность, с которой он произносил предписанные обычаем слова.

Кружили хороводы на площадях, кто-то карабкался на гладкий столб за сахарной подковой, кто-то под хохот толпы гарцевал верхом на дородной свинье; кто-то, обряженный пшеничным снопом, бродил с величальной песней от двора ко двору и получал за каждое доброе пожелание по стаканчику, пока не падал где-нибудь под забором на радость курам, которые тут же окружали его кольцом, выклевывая из колосьев зерно. Дети тонко и трогательно пели хором, молодежь краснела и перемигивалась – на подходе было время свадеб.

Руал шел от поселка к поселку, и везде его приветливо встречали столы вдоль улиц, сытный дымок от коптилен, музыканты-умельцы со своими звенящими гребешками, дудочками и бубнами, румяные лоснящиеся лица, похожие на спелые плоды, и плоды, похожие на довольные лоснящиеся лица. И там и тут Руала звали остаться – но он вежливо отказывался и шел дальше.

Потом и время свадеб подоспело – тут уж Ильмарранен повидал всякое. Плакали невесты, выдаваемые замуж против их желания, грозно диктовали свою волю властные отцы, рядом ворковали парочки, которым посчастливилось-таки соединиться по любви. И снова – рекой молодое вино, делавшее слезы отчаяния неотличимыми от слез глубокого счастья.

Отыграли свадьбы, убрали столы с улиц, все позже вставало солнце, все холоднее становились ночи. Руал неделю работал подмастерьем кожевенника и заслужил старые, но еще крепкие сапоги вместо развалившихся башмаков. Следующей большой радостью стала плотная пастушеская куртка, купленная по случаю за несколько грошей. Зима не страшила совсем – он был силен, уверен в себе и вполне доволен жизнью.

Он принял-таки ее, эту жизнь, – принял целиком, вместе с бесконечной дорогой и ноющими ногами, вместе с тяжелой работой, за которую всегда полагался ломоть хлеба, вместе с ветром, пробиравшимся под куртку, и курткой, защищавшей от этого ветра. Та горечь утраты, что отравляла воспоминаниями и застилала солнце, та изводящая боль, толкнувшая его когда-то в петлю, та зияющая пустота в душе, которая, казалось, никогда не заполнится, – покидали его. Покидали по капле, покидали не сразу, но покидали безвозвратно. Он ни от кого не бежал и никуда не стремился – просто шел, насвистывал и поглядывал в небо.

Спокойствие и уверенность сопутствовали Руалу до тех пор, пока дорога однажды не изменила ему.

Это было подло и неблагодарно с ее стороны. Ильмарранен не сразу понял, что происходит. А происходило странное – дорога вырывалась из-под его ног, проявляя скверный и упрямый норов.

На развилке он хотел повернуть влево – но дорога тянула, толкала, морочила голову, и он поворачивал вправо; случалось, шел целый день, с рассвета до заката – и непостижимым образом возвращался на место предыдущей ночевки. Кружил, как заяц по лесу, хотя стремился вперед, прямо и ни разу не поворачивал. Дорога, предавшая его, над ним же издевалась.

Разозлившись, он стал сопротивляться, намечал себе ориентиры впереди и шел, не сводя с них глаз. Уловка эта помогала лишь отчасти – скоро он почувствовал, что ему подсовываются те метки, что выгодны коварной дороге.

И он горько обижался на дорогу, пока не понял вдруг, что не она виновата, а куражится нечто, связанное с ним, Ильмарраненом, с наваждениями-голосами, со всей давно преследующей его галиматьей. Осознав это, он был подавлен и на время перестал сопротивляться чужой воле – чтобы, собравшись с силами, снова восстать против невидимого и неведомого поводыря. Неизвестно, чем закончилось бы это единоборство, если б среди бела дня на пустой дороге Руала не догнал однажды крик.

Кричала женщина – отчаянно и умоляюще. Что-то деловито пробубнил мужской голос, и крик повторился – со слезами в голосе:

– Помогите! Не надо! Люди! Оставь, ты!

Руал осторожно обогнул густой, живописно покрытый красными и желтыми листьями куст. С той стороны куста листья осыпались, сбитые на землю ожесточенной борьбой: в густой блеклой траве мелькали, как спицы в колесе, босые тонкие ноги, принадлежавшие кричащей; над ней, повернувшись к Руалу мощными спинами, склонились двое, оба сосредоточенно возились над чем-то в траве. Один что-то примирительно бурчал, другой норовил прижать к земле отчаянно отбивающиеся ноги.

– А-а-а! – с новой силой завопила женщина, и кто-то из обладателей мощных спин зажал ей рот рукой.

Руал отошел потихоньку, потоптался, пощупал свой отбитый когда-то бок, выругался, укусил себя за руку и вернулся к месту свалки.