Марина и – Скитальцы (страница 250)
Я хотел сказать «не подходи», но горло не слушалось. Танталь почти ползком подобралась к крошащемуся краю полыньи; глаза ее, и без того безумные, вдруг прямо-таки вылезли на лоб.
– Ретано… ты… булавку сними!
– Что? – выдохнул я.
– БУЛАВКУ СНИМИ! ОН до тебя не может… ОН тебя спасет! Снимай же!
Сапоги, полные ледяной воды. Вобравшая воду одежда; упрямое течение небольшой реки, все увереннее и увереннее увлекающее меня под лед…
Секунды. Мгновения. А ведь обещали еще весну…
Я знал, что пальцы не послушаются. Я знал, что расстегнуть серебряный замочек на рукаве, пытаясь при этом удержаться на поверхности, – заранее обреченное предприятие; протянутая рука Танталь была страшно далеко. Чтобы дотянуться до меня, требовались руки в два раза длиннее.
Длинные… руки…
Булавка щелкнула, размыкаясь, отвечая не столько на мое усилие, сколько на горячее желание – снять; свежемороженое тело уже ничего не чувствовало, но зрение оставалось на диво острым, я видел, как булавка вырывается из ткани, соскальзывает в воду, серебряным мальком уходит на дно…
Длинные руки, невообразимо длинные руки ухватили меня не за запястья, как я ждал, а за щиколотки. И рванули не вверх, к небу, – вниз. В глубину. Под лед.
Глава двенадцатая
Руки и ноги в белых ледяных лубках. Река, забинтованная полосами льда. Скованные неподвижные озера – не то лазарет, не то узилище… Мутный свет с трудом пробивался сквозь толстый слой изморози. Казалось, в окно вставили непрозрачный ломоть льда; я опустил веки, и перед глазами тут же встала изнанка застывшей реки. Неровная поверхность ледяной корки, какие-то зеленые лохмотья, светлый проем удаляющейся полыньи…
Удушье и судороги.
Я рывком сел; вероятно, агонизирующее сознание подсунуло мне предсмертную картину. Не особенно броскую, не больно экзотичную: старая избушка с тяжелым нависающим потолком, заиндевевшее окно, голый пол, деревянный столб, поддерживающий балку…
Я дернулся. Цапнул себя за рукав в поисках серебряной булавки – тщетно. Темное дно, светлая рыбка, стремительно уходящая вниз…
Я тряхнул головой; из правого уха выползла теплая капелька влаги. Точь-в-точь как у ныряльщика, который выбрался на берег и вытряхивает воду из ушей.
Теперь шум в голове сделался не в пример тише. Я провел ладонью по сухому рукаву. Придерживаясь за край лавки, поднялся; снаружи доносился ровный, ритмичный, вселяющий спокойствие звук.
Кто-то стучал топором.
Путь к низкой, вросшей в порог двери занял несколько трудных минут; пошатываясь и борясь с головокружением, я ухватился наконец за железное кольцо, заменяющее ручку, и что есть силы рванул дверь на себя.
Шум в ушах усилился, перед глазами мелькнул призрак полыньи, медленно уплывающей в сторону, закатывающейся, как солнце. Дверь поддалась; в доме было холодно, но в сенях еще холоднее. Хватая ртом морозный воздух, я инстинктивно притворил дверь, не желая выпускать из избушки остатки тепла.
Еще одна тяжелая дверь…
Звук топора на какое-то время смолк и снова продолжил работу. Тюк… тюк-тюк… тюк…
Скрипуче ступая по снегу, придерживаясь рукой за потемневшую от времени стену, я обогнул дом.
Хозяин вовсе не колол дрова, как мне подумалось вначале; небольшой светлый топорик взлетал и падал, снимая стружку с высокого, в рост человека, пня. Обладатель топора был доволен работой – усмехался, приглядываясь, удовлетворенно щурился; на голую макушку ложился снег, таял, мутными капельками стекал по затылку, за уши, на лоб. Когда-то светлая, а теперь заношенная рубаха прилипла к жилистой спине. Уже знакомая мне чудовищная шуба дохлым медведем лежала тут же, на снегу.
Черно Да Скоро обернулся, и в мутном свете зимнего дня я увидел, что он постарел. Осунулся, как после долгой болезни, раскосые глаза запали глубже под брови, от носа к углам губ легли черные стрелки; взгляд, впрочем, оставался тем же. Ничего не выражающим, малость сумасшедшим. Я еле удержался, чтобы не отпрянуть назад.
– Жаль, Ретано, – сказал господин маг с подобием улыбки. – Я все ждал, что ты научишься играть на сцене… Но больше нет времени играться. Извини.
Вот как. Бритый кот, имеющий в своем распоряжении целый выводок подопытных мышей…
Вероятно, выражение моего лица изменилось; Черно опустил топор и впился в меня глазами. Я оскалился.
– Все в порядке, – сообщил Черно, и хрипловатый голос его приобрел увещевательные нотки. – Все будет хорошо, Ретано, ни о чем не беспокойся… Тебе польстит, если я скажу, что Танталь, оплакивая тебя, по-настоящему страдает?
Секунду я молчал, потом выдавил через силу:
– Скотина…
– В мире не так много людей, чья смерть в такой степени огорчила бы Танталь, – сказал Чонотакс жестко. – Гордись. Ты успел завоевать ее доверие.
– Чего тебе надо? – спросил я тоскливо.
Он подкинул топор. Ловко поймал его за топорище. Подкинул снова и снова поймал. Повадки заправского плотника. Или разбойника.
– Я почти уверен, что Танталь по доброй воле поведет меня… к этому своему бывшему мужу, стражу Преддверия, хранителю Амулета. Почти уверен… Но в случае, если я ошибаюсь, – пригрожу публично свернуть тебе шею. Еще месяц назад она спокойно бы позволила мне это сделать…
– Скотина, – повторил я, на этот раз устало.
– …а теперь не позволит, – продолжал Черно, помахивая топором. – Что до ругательств, то ты должен оценить мое благородство, я ведь не собираюсь шантажировать ее жизнью Аланы… Погоди. Да погоди, Ретано, я пошутил, я все время пытаюсь вдолбить тебе, что желаю вам всем… только добра. Но и себе добра желаю тоже, мне он нужен, этот Амулетишко, ну прямо-таки позарез…
Я облокотился о пень. О толстый, чуть ниже меня, вертикально стоящий обрубок ствола; Чонотакс еще что-то говорил, но я не слышал. Блеклый зимний день, снег, обильно валящийся с неба, деревянные столбы в белых шапках…
Я вздрогнул.
Потому что это были не столбы. Я опирался, оказывается, о плечо коренастого мужчины с озабоченным лицом, только мгновение спустя я с ужасом понял, что это Бариан. Поодаль сидели спина к спине деревянные Фантин и Муха, вызывающе подбоченясь, стояла Динка, и еще кто-то, обернутый ко мне спиной, но, даже не разглядев лица, я узнал Алану.
На мгновение мне сделалось муторно, потому что я всерьез поверил, будто весь наш маленький отряд угодил в западню и обращен в пни. Пес знает, какое усилие воли потребовалось, чтобы не удариться в истерику; лишь со второго взгляда на деревяшки я убедился, что это искусная, но поделка. Не злая магия воздвигла посреди двора людские фигуры, а блестящий топор, данный в руки человеку с явными художественными талантами.
Да, Черно Да Скоро был еще и ваятель. Я долго разглядывал деревянную Алану; выражение лица было схвачено исключительно точно. То самое детское, обиженное выражение, с которым она спросила когда-то: «Вы женились на мне из-за книги… Это правда?»
Вот эта самая девчонка по моей милости бредет сейчас по снежной пустыне. Бредет в полной уверенности, что муж ее мертв. Душа ее, опять-таки по моей милости, все глубже запутывается в паутине неведомых темных дорог, тех, по которым можно добраться до самого Преддверия…
– С ней все будет в порядке, – примирительно сказал Черно за моей спиной.
Я обернулся.
Он стоял у того самого столба, с которым работал в момент нашей встречи. Из темного дерева неясно проглядывало новое изваяние – я узнал эту женщину, хотя черты лица были намечены грубо, вчерне. И все равно очень точно. Я поразился – господин маг умел, казалось, выхватить и остановить в дереве самую человеческую суть…
Хотя кто сказал, что я знаю Танталь до самой сути?..
– Ты талантлив, – сказал я, глядя в снег. – Мог бы мастерить, к примеру, деревянные миски с узорами… на продажу… для заработка… Кстати, С КЕМ все будет в порядке? С Танталь? С Аланой?
– С обеими, – отозвался Черно, не моргнув глазом. – И с тобой тоже.
Я оглянулся. Деревянные комедианты не желали встречаться со мной взглядами.
– Значит, ты вел нас? – осведомился я сквозь зубы. – Всю дорогу? Следил?
– Не всю дорогу, – отозвался он со вздохом. – Я ведь не всемогущий, Ретано… Пока.
Не то мне показалось, не то голос его дрогнул, произнося последнее слово. Я оскалился:
– Ты уверен, что оно тебе нужно? Всемогущество?
В глазах его что-то изменилось. Что-то промелькнуло внезапно и ярко, как лисий хвост среди деревьев. Интерес?
– У меня такое впечатление, – сказал он медленно, – что меня уже кто-то об этом спрашивал. До тебя.
…Бариан что-то сказал – я видел, как шевелятся его губы, но не слышал слов. Танталь покачала головой; ее темные волосы выбились из-под капюшона, та прядь, на которую попадало дыхание, взялась инеем, будто преждевременной сединой. Странно, что я в состоянии разглядеть такие детали, – ведь изображение то и дело берется туманом, сцена прощания различима с трудом, как сквозь мокрое стекло…
А ведь это именно сцена прощания. Вот, Танталь легко забирается на лошадь, Бариан подсаживает Алану – та устраивается у Танталь за спиной. Две всадницы на одной кобыле, а ветер, между прочим, холодный, жесткий наст проламывается под копытами, далеко ли они ускачут…
Я мигнул – глаза слезились от напряжения. Серое видение на заиндевевшем стекле дернулось и сгинуло; теперь я, по крайней мере, знаю, что обе они живы. И достаточно здоровы, чтобы ездить верхом, вдвоем, как деревенские дети.