Марина и – Скитальцы (страница 200)
Женщина подняла глаза к небу, будто желая в очертаниях облаков увидеть дверной проем и стоящего перед ним человека.
– Его время изменилось, – медленно сказал старик. – Но каждую секунду он помнит…
– Не надо, – тихо отозвалась женщина. – Мы будем ждать.
– Да, – легко согласился старик. – Конечно.
По полям ползли рваные тени облаков.
– И вас мы тоже будем ждать, – сказала женщина.
Старик улыбнулся:
– Нет. Я не вернусь.
Женщина помолчала. Взглянула ему в глаза:
– Люди ждут… не обязательно для того, чтобы дождаться. Правда?
– Правда, – сказал он серьезно.
Уходить по дороге проще, нежели неподвижно стоять и смотреть в спину уходящего. В его жизни было и такое – он стоял и смотрел, как фигурки людей на дороге удаляются, становятся все меньше; вскоре хилый лесок поглотил их вовсе, а он все стоял и смотрел…
Теперь он уходит – и чувствует за плечами долгий взгляд.
А выжженная солнцем трава получила короткую передышку – прежде чем высохнуть и пожелтеть, она зазеленеет снова. Маленькая весна в самом начале осени. Летящая за ветром паутина…
Вечная горечь утраты и вечное счастье быть собой. Мир изменился снова – и он изменился в который раз, и бесконечная вереница его жизней подходит наконец к своему естественному завершению. И как хорошо, что это все-таки случилось с ним, – он умрет, а значит, сейчас он жив…
Живая земля. Живое небо, полное птиц и облаков. Этот странный, в который раз уцелевший мир… Живой. Как пышно украшенный, богато накрытый пиршественный стол.
И старик улыбнулся, запрокинув изрезанное временем лицо к выгнутому, как купол, синему небу. Белые облака обратили к нему свои пухлые, благожелательные рыльца.
И он пошел дальше.
Мир прорезан горизонтом, и все дороги стремятся за край его, разбегаются из-под ног, как мыши, и трудно понять, начинаешь ты путь или уже вернулся.
Мир не объясняет зачем.
И тем хорош.
Ибо каждый может привнести в него свой собственный сокровенный смысл.
Столы накрыты для всех. Последняя песня осеннего кузнечика…
Но придет и весна, которой он, старик, скорее всего, не увидит.
И разве без него цветущие ветки станут менее белыми? Разве без него поблекнет листва, разве остынет солнце? Разве не возродятся старые надежды и не родятся новые? Разве те, оставшиеся за спиной, не будут каждую весну ждать – с новой силой?
Оставшиеся за спиной. Подарившие ему жизнь…
И он пошел дальше. И шагал, пока неясный приказ не заставил его остановиться. Впереди, на дороге…
Последняя летняя ящерица. Зеленый зверек с лукавыми бусинками глаз. Изящная спинка, роскошный длинный хвост. Кокетливо склоненная чешуйчатая голова.
Ну, здравствуй.
Авантюрист
Пролог
Он мерз.
В затерянной среди снегов избушке не горел ни один огонь; на месте камина темнела свежая каменная кладка. Он сидел, надвинув на уши шерстяную шапочку, и ждал восхода луны.
Маленькое окошко светлело толстой коркой изморози – его смерзшимся дыханием.
Вой ветра в бесполезной каминной трубе. Далекий вой волков.
Он был один посреди снежной пустыни, посреди белого леса, посреди вымерзшего мира; он был одинок, ему было холодно, он мечтал согреться.
Наконец белый лунный луч лег на окошко снаружи. Холодные узоры обрели форму и объем; по мере того как луна поднималась выше, ледяная картина оживала и менялась.
Паутина едва различимых черточек. Цветные ленты, тугие, как змеи; белые ветви мертвых деревьев. Белая шерсть несуществующих зверей. Тяжелые, полные снега колосья.
Он сощурил слезящиеся глаза. Звуки, отдаленные голоса, тени…
Лица. Смыкающаяся трава. Топор, падающий на пустую плаху; хохочущая толпа, струйка песка, бегущая по ступеням, золотой блеск…
Он подался вперед.
Золотая пластинка с фигурной прорезью. Желтый металл, покрытый многими слоями могущества; подобно снежному кому, наворачивающему на себя один пласт снега за другим, подобно куску хлеба, одетому в масло, и в мед, и в сыр…
Золотая пластинка, вырастающая до размеров колоссальной двери. Прорезь, обернувшаяся высоким проемом; в проеме замерла человеческая фигура.
Сизый младенец в колыбели. Голый младенец с тремя пуповинами вместо одной.
Три лица. Одно постарше, другое помоложе и третье, смазанное, будто занесенное песком. Три женщины.
Три нити. Три корня. Три дороги.
Он подался вперед.
Луна погасла, съеденная случайной тучей; танец теней на стекле оборвался. Натянув поглубже шерстяную шапочку, он откинулся на спинку кресла, в изнеможении закрыл глаза.
Пусть он не знает, где искать, – но сегодня ему впервые открылся предмет его поисков…
За мутными стеклами жил своей жизнью заснеженный лес, и металось между нагими стволами голое, замерзшее эхо далекого воя волков. А потом пришел другой звук, негромкий и мирный, который был в то же время невозможным и пугающим.
В окошко стукнули. С той стороны.
Он вздрогнул. На белом непрозрачном стекле лежала тень.
Случайный путник? Среди ночи? Среди леса? Здесь?..
– Слышишь меня?
Голос не был ни простуженным, ни усталым, ни напуганным.
– Ты уверен, что оно того стоит? Что ЭТО тебе нужно?
Сквозь слой инея понемногу проступали черты лица. Оттуда, снаружи, глядел сухощавый старик с нехорошими, пристальными глазами.
– Ты уверен, что следует браться?..
– Надо мной нет твоей власти, Скиталец, – глухо сказал человек в шерстяной шапочке.
– Ты уверен?..
Страх им владел или другое чувство, но, нашарив в темноте палку, он с нешироким замахом опустил ее на заиндевевшее стекло.
Со звоном разлетелись осколки. Кинулся в лицо ледяной ветер; за окном был лес и была ночь, и еще гладкий нетронутый снег, белая скатерть, давно не помнящая человеческих следов.
Тогда он стянул свою шапочку, обнажив крупный, совершенно голый череп. Тщательно вытер холодный пот со лба.
Ветер швырнул пригоршню снега в разбитое окно.
Он мерз. Невыносимо. Нечеловечески.