Марина и – Скитальцы (страница 187)
И придется смотреть в глаза.
Луар проснулся от шороха и возни за дверью кабинета. «Он там?» – явственно спросил чей-то сдавленный шепот. Луар с трудом поднял голову и в задумчивости потер онемевшую щеку. Вчера он заснул за столом, и массивный магический том, послуживший ему подушкой, оставил на лице теплый рубец.
За дверью деканова кабинета ходили и шептались; не вставая с кресла, Луар потянулся к чернильнице на краю стола, задел ее кончиками пальцев и сбросил на пол.
Последовал грохот; в коридоре послышались быстрые удаляющиеся шаги. Луар перегнулся через стол и посмотрел на дело рук своих.
Медная чернильница лежала на боку, и черная лужа вокруг напоминала очертаниями танцующую женщину. Луар даже протер глаза – вскинутые руки, развевающаяся юбка…
Он тяжело поднялся, обошел необъятный стол, выглянул в коридор; ему показалось, что в одной из ниш кто-то прячется. Проверять он, впрочем, не стал. Пусть суетятся…
Он вернулся к упавшей чернильнице. Встал перед ней на колени и медленно, но без усилия втянул черную лужу обратно в медное горлышко, так что пляшущий силуэт на полу потерял очертания и пропал.
Зачем, подумал Луар устало.
Чернильница вскочила обратно на стол; медная крышечка на шарнире со звоном захлопнулась. Луару неизвестно почему сделалось противно.
Чуть приоткрыв темную штору, он долго стоял у окна, подставив лицо горячему летнему солнцу; университет давно был пуст, студенты разбежались на вакации, и только старенький университетский служитель никак не может смириться с тем, что кабинет декана сделался жилищем его внука…
Следовало позавтракать. На тот случай у него припасены были хлеб и копченая куриная нога; развернув тряпицу, в которой они хранились, Луар понял, что не голоден.
Нахмурившись, он долго вспоминал, когда в последний раз испытывал нечто похожее на голод или жажду; не вспомнил, обеспокоился и заставил себя поесть.
Утоление желаний доставляет удовольствие, думал он, вытирая руки о тряпицу. Худо, если желаний нет совсем. Ни тебе чревоугодия, ни тем более сладострастия – ничего не хочется, и даже жажда знаний притупилась. Он ест через силу и через силу читает – скоро придется признать, что и живет-то он через силу, по привычке, стыдясь прошлого и боясь будущего…
В серебряной чаше посреди кабинета стояла вода. Луар задумчиво сунул в нее руку; сколько же труда отняло это Зеркало Вод. Он обошел пять источников с пятью баклажками, он два дня провел в заклинаниях, он успел десять раз отчаяться и взять себя в руки, прежде чем поверхность воды потемнела и на ней проступили тени…
И тогда он что есть силы ударил по воде ладонью. Теперь чаша стоит бесполезная, и поверхность ее слепа…
Луар в задумчивости подобрал с пола упавший белый листок и смастерил кораблик. Края бумаги должны идеально совпадать – иначе суденышко получится кривобокое… Ох, как ругала его когда-то мать – бумага служит не для того, зачем ты испортил целый лист, больше никогда так не делай…
Почему он все-таки разбил свое Зеркало? Страшно, или стыдно, или не на что смотреть?
Небо, как он хочет увидеть мать. И Танталь. И сестру. Ведь хочет же, истово хочет – почему разбил?!
Магические книги смотрели на него строгими внимательными корешками. Щерилось чучело крысы, закованное в цепи; весь кабинет глядел испытующе, как судья или экзаменатор.
Нечего пялиться, сказал Луар. Я думал, что магия поможет мне, – фитюлюшки, как говаривала моя старая нянька. Фитюлюшки, зря надеялся, из меня такой же маг, как из этой крысы… То есть, конечно, зарабатывать на ярмарках я мог бы – запихнуть в чернильницу расплескавшиеся чернила… Изготовить зеркало в обыкновенной чашке, а потом маяться и мучиться, заранее боясь того, что оно мне покажет…
Ублюдок, укоризненно сказала крыса. Тебя не должно было быть… Ты занял место их сына – сына Эгерта и Тории, это был бы добрый мальчик, приносящий счастье… Ты выжил его с этого света, ты убил его тем только, что родился… На тебе печать, лапушка. Потому Танталь тебя прокляла. Потому даже твоя мать отреклась от тебя – а как ей поступать с убийцей собственного законного сына?! А Фагирра в земле. Фагирру так и похоронили – с клещами… И такие же клещи готовят тебе. Доберутся до тебя, лапушка, и правильно ведь доберутся, тот самый добрый дядя, что мастерил тебе кораблики, что носил тебя на плечах и учил владеть шпагой, и ты еще звал его «папа»…
Луар медленно вытянул руку.
Пальцы его напряглись и задрожали; из кончиков их вырвался белый летучий огонь и хлестанул крысу по ощерившейся морде.
Кабинетом прошелся ветер; где-то хлопнул ставень, звонко разбилось стекло, завыл чей-то пес. Чучело – или Луару показалось – сверкнуло глазами в немыслимой злобе; сразу после этого цепи со звоном упали, но и чучело повалилось тоже, обернувшись просто пустой истлевшей шкуркой.
Луар осел на пол; руки его дрожали. Он совершил нечто большое и страшное – и совершенно зря, ведь не крыса разговаривала с ним, ох, не крыса, он сам наконец-то сказал себе правду… большую часть правды. Кто знает, сколько лет простояло здесь это дохлое животное, а он убил его снова, теперь уже навсегда…
Шкурка потрескивала, сворачиваясь, как в огне; через несколько минут среди цепей лежала только щепотка пепла. За окном быстрее, чем следовало, собиралась гроза.
Ты силен, с уважением сказал Фагирра.
Я слаб, подумал Луар. Я жалок. Мне нигде нет места…
За окном бледно полыхнула молния. Гром ударил глухо и с опозданием – будто неповоротливый хозяин гоняет на кухне таракана, и деревянный башмак его бьет в то место, где усатая тварь была секунду назад…
«Нет места в этом мире, но, может быть…»
По стеклу забарабанил дождь, тут же обернувшийся ливнем.
Как, почему ты не хочешь быть магом, удивился Фагирра.
Луар подошел к окну и оттянул в сторону занавеску; мир по ту сторону стекла утопал в серой мути. Самое время подсесть к огоньку, прижаться к теплому отцовскому боку и послушать историю о славных подвигах, о боях и походах, о разящем оружии и поверженных врагах…
Но-но, ублюдок, сказал призрак крысы. К чему эти сантименты… Дождевая вода размывает глину, где-то на склоне оврага обнажаются кости егеря, загрызенного волками в позапрошлом году…
Рука Луара нащупала на груди медальон.
Молния вспыхнула одновременно с ударом грома, и Луар разглядел на небе голубую сетку вен; в свете следующей вспышки он увидел Амулет на своей ладони – он был изъеден ржавчиной почти полностью.
Следующую молнию он увидел уже через прорезь. Гром оглушил его, как дубина.
…Человек сидел за клавесином; руки его неподвижно лежали на клавишах, и мелодия звучала сама собой. Старинная пастушья песенка, исполняемая с торжественностью гимна.
– Уймись, – сказал человек с кривой улыбкой. – И оставь меня в покое.
Один глаз его был живой и смотрел с мрачной насмешкой; другой, мертвый и неподвижный, казался осколком стекла. Мелодия смолкла; теперь сидящий просто стучал по клавишам длинным сухим пальцем, и звук получался нудный, немузыкальный и однообразный.
– Спроси его, – пробормотал человек, рассеянно наклонив голову к плечу. – Он должен знать… У него большое преимущество – он жив… Хотя это как расценивать… М-м-м… Рано или поздно… А я уже успел. – И он ударил по клавишам, извлекая полный диссонансов аккорд.
– Вы кто? – спросил Луар и не услышал себя.
Человек за клавесином пожал плечами:
– Зачем они извратили его имя… И дали его тебе. Перевертыш… – Он вдруг захлопнул крышку и навалился на нее локтями. Луар отшатнулся – так пристально смотрел единственный зрячий глаз. – Не обижайся… – Незнакомец вздохнул. – Но если ворону вывалять в муке – она все равно не станет лебедем, верно?
– Да, – сказал Луар.
Незнакомец вдруг усмехнулся:
– Разве небо покрыто кожей? Голубой кожей? И кровь и сукровица? И пылающие книги? Я знаю, ради чего… Но и он ушел. Да. – И незнакомец печально покивал.
– Я пойду, – шепотом сказал Луар.
– Да кто ж тебя держит, – рассеянно пробормотал незнакомец, снова открывая крышку клавесина.
За спиной у него оказалось огромное, до потолка, зеркало; в зеркале отражался печальный черноволосый мужчина с больными, почти собачьими глазами. Предыдущий Прорицатель, Орвин…
– Свечи только зажги, – сказал человек за клавесином. Пастушья песенка грянула снова – надсадно, как похоронный марш.
…Он открыл глаза.
В кабинете было темно, и за окном лил дождь. На письменном столе оплывала невесть откуда взявшаяся свеча.
В полдень весь город бросил работу, и развлечения, и любовь; недоеденные обеды стыли на столах. Потрясающий слух выгнал на улицу торговцев и белошвеек, студентов и мясников, простолюдинов и аристократов, взрослых, детей и стариков; огромная толпа хлынула по направлению к городским воротам, и, чтобы сдержать столпотворение, стражникам не раз и не два пришлось пустить в ход древки копий.
Слух был прост и ошеломляющ: везут Сову!
Свидетели исторического события знали, что обо всем увиденном они рано или поздно расскажут внукам.
Ворота оказались забиты народом – стража кричала до хрипоты, замахиваясь, а то и охаживая древками чьи-то спины. Толпа, возбужденная и потому не особенно робкая, наконец-то уступила место процессии; Сова сидел на телеге, надменный, как король, которого встречают подданные.
В толпе случилось братание.