Марина и – Скитальцы (страница 147)

Пожилая женщина расплакалась:

– Небо… Госпожа моя… Столько лет… уже она… как родная… Не знаю, в чем провинился этот несчастный мальчик… Но девочка-то ни в чем не виновата, госпожа моя… Я знаю… Не щенок же он – человек… За что же, госпожа…

Тория молчала. Впервые за много дней она увидела себя – и свои поступки – чужими, хоть и верными и преданными глазами. Бесчеловечная мать…

Криво улыбнувшись, она отменила приказ. Повернулась и ушла к себе – прямая, как мачта. Ей мерещилось, что она разносчица с площади, что на макушке у нее лежит ноша, которую нельзя уронить или расплескать; нельзя даже повернуть голову – а ноша давит, норовит вдавить в пол, оставить на ковре бесформенное мокрое пятно…

Ночью ей показалось, что она вспомнила.

На крик прибежала Далла – перепуганная, в смятой сорочке. Тория стояла посреди комнаты, в судорожно стиснутом кулаке вздрагивала горящая свечка, и расплавленный воск капал на побелевшие от усилия пальцы.

…Его руки были без костей. Мягкие и прохладные, будто тесто, белые холеные ладони. Этими руками он тащил ее по изощренному лабиринту пытки; она не знала, что коснется ее тела в следующую секунду – ободряюще-ласковая ладонь или раскаленный докрасна, дымящийся стальной прут.

В его глазах стояло наслаждение. Руки…

…Нет, он не касался ее. Все допросы подряд он просиживал в высоком кресле с удобными подлокотниками, и только один раз, отослав палача…

Тория захлебывалась водой из поднесенной Даллой чашки. Он не отсылал палача… Он…

Память взбеленилась. Исступленная память не желала допускать разум за эту проклятую дверь; Фагирра мертв, кричала память – и была права.

Грохот инструментов в железном тазу. Бескостные ладони на ее бедрах…

Отчаянно завопила Далла. Чашка покатилась по полу, расплескивая воду; на глазах горничной госпожа Тория Солль побледнела как мертвец и лишилась сознания.

Бродячий театр – не иголка, в городе ему не потеряться. На площади перед рынком играют южане и только южане – кто, стало быть, поставил подмостки посреди торгового квартала?

А о том, что на просторном дворе гостиницы «Соломенный щит» играют лицедеи, твердили все зеваки на три квартала окрест; за полквартала я услышала жалобы прекрасной Розы, грустящей о безвременно погибшем Оллале.

Вокруг повозок стояла толпа; зрители переминались с ноги на ногу, поплевывали семечки, кто-то уходил равнодушно, кто-то подходил, любопытствуя, – а Флобастер в красной накидке палача уже показывал толпе отрубленную голову Бариана…

Я замедлила шаг. Нечто в груди моей странно и болезненно сжалось, и только теперь я поняла с удивлением, до чего он мне дорог, этот выдуманный мир на деревянном помосте, этот неуклюжий и смешной мирок, в котором я жила, как орех в скорлупе, до самой встречи с Луаром…

И я ужаснулась, осознав, как далеко пребывала все эти несколько дней. Так долго. Почти неделю без спектаклей – любая рыба, извлеченная из воды, уже сдохла бы. А я вот стою, проталкиваю комок обратно в горло и ловлю в прорезях красной маски глаза Флобастера…

Никто не сказал мне ни слова – будто так и надо.

Молча забравшись в свою повозку, я переоделась, напялив накладной бюст, и вовсю нарумянила щеки. Флобастер, следивший за мной глазами на затылке, дал Мухе знак – тот объявил «Фарс о рогатом муже».

У меня стало легче на душе. Почти совсем легко – будто все по-прежнему, нет на свете никакого Луара, сына Фагирры, и никогда не было ледяной ночи под ледяными взглядами…

Пристанищем труппе служил теперь «Соломенный щит». Пересчитав заработанные деньги, Флобастер довольно крякнул.

Я долго колебалась – нужно было подойти к нему и сообщить, что я снова ухожу, что меня не будет до утра, и то же завтра, и послезавтра… Уходить легко под горячую руку, в ссоре; сейчас же, когда все вроде бы уладилось, когда все доброжелательны и великодушны, подобный шаг следует десять раз просчитать. Может быть, сегодня и вовсе не стоит уходить…

Разумная мысль, вот только я не могла подарить судьбе ни ночи. Ни часа. Ни секунды. Он уедет – а ведь он твердо решил уехать! – и тогда у меня останется сколько угодно времени, чтобы плакать и вспоминать…

Мои колебания разрешились легко и просто. Флобастер подошел ко мне первый и позвал поужинать в соседнем трактире.

Внутри меня сделалось холодно – слишком не вязался этот ужин со всей историей наших отношений. Я предпочла бы, чтобы он походя крутанул меня за ухо и пригрозил кнутом; однако делать было нечего, и я покорно кивнула.

Вечерело; размокшая за день мостовая подернулась коркой опасного ледка, и я не посмела отвергнуть предложенную руку. Локоть Флобастера в плотном рукаве казался вдвое мощнее Луарового; счастливо избежав падения, мы добрались до ближайшего пристойного кабачка и в молчании уселись за свободный столик.

Нижняя губа Флобастера топорщилась, как крахмальная бельевая складка, – это означало, что он решителен и внутренне собран. Я попыталась припомнить, когда в последний раз мы сидели с ним вот так, нос к носу, – и не припомнила.

Служанка принесла горячее мясо в горшочках и баклажку кислого вина; Флобастер кивнул мне и с урчаньем принялся за трапезу. Мне на секунду захотелось поверить, что вот мы поедим, вытрем губы и так же молча вернемся обратно; конечно, это была глупая мысль. Флобастер никогда не отступает перед задуманным – а сегодня он задумал нечто большее, нежели просто сожрать свою порцию в моем почтительном присутствии.

И, конечно, я не ошиблась.

Он обождал, пока я закончу обгладывать доставшееся мне ребрышко (дело делом, а есть мне хотелось ужасно). Помолчал еще, хлебнул вина. Сморщился. Я терпеливо молчала.

Наконец он сдвинул брови и еще дальше выпятил нижнюю губу:

– Ты… ведь не дура, Танталь.

Я молча согласилась.

Начало не понравилось ему самому. Он снова поморщился, как от кислого.

– Поэтому… я удивился. Что тебе в этом родовитом щенке?

Я поперхнулась вином.

Своей огромной пятерней он поймал мою беззащитную руку и крепко прижал к столу.

– Ты ведь не дура… была до сих пор. Ты ведь тогда, помнишь, клялась мне по малолетству, что и замуж не выйдешь, и ерунды всякой не будет… Ну я, положим, уже тогда понимал, что клятвы забудутся, как время придет… Ладно, Танталь. Можешь не верить, но я бы тебя с чистой душой отпустил… Если б видел, что… понимаешь. Что это по-человечески… – Он перевел дух. Наклонился ближе, прожигая меня маленькими пристальными глазами. – Вот только то, что сейчас… Дурь это, Танталь. Глупость. Угар… Не путайся с ним. Не знаю почему – но только ничего, кроме горя… этот парень… ты нужна мне в труппе! – Он вдруг разъярился, может быть, от того, что не находил подходящих слов. Выпустил мою руку; сурово вперился исподлобья. – Ты нужна…

Залпом осушил свой стакан. С грохотом поставил его на стол. Отвернулся.

Я молча смотрела, как сползают по стенкам опустевшего стакана одинокие кислые капельки.

С Флобастером трудно. У него собачий нюх. Вот только объяснить ничего мне, наверное, не удастся; почуял-то он мгновенно, но вот понимает по-своему.

– А я буду в труппе, – сказала я без выражения. – Не собираюсь… Никуда…

Он снова подался вперед:

– Послушай… Будешь не будешь… Без тебя не пропадем. Ты – пропадешь.

Я не выдержала и фыркнула. Не то чтобы презрительно – но он тут же налился кровью:

– Соплячка… Ты… Да помнишь…

Он собирался меня попрекнуть. Хотел напомнить, из какой дыры меня вытащил и что впоследствии для меня сделал. Я всем ему обязана, и это правда, тут не поспоришь, тут нечего возразить. Он хотел пристыдить меня, ткнуть носом, размазать по столу – но осекся. Замолчал; налил себе еще вина и снова залпом выпил.

Уж лучше бы он стыдил и попрекал. Это его благородство лишило меня сил сопротивляться.

– Я люблю его, – пропищала я чуть слышно.

Он возвел глаза к небу, вернее, к потолку. Для него «любовь» была всего лишь сюжетом трагедии… да и фарса тоже. И я его понимала, потому что всю сознательную жизнь преспокойно прожила с таким же точно убеждением.

– Ты же не дура, – сказал он на этот раз почти нежно.

– Я люблю его, – повторила я упрямо.

В глубине его глаз вспыхнули белые злые огонечки.

А ведь он ревнует, подумала я с удивлением. Он предъявляет на меня права – тот, кто всегда был для меня единственным мужчиной, облеченным властью. Он не злоупотреблял ею – но он ею обладал, он и мною обладал – хозяин… Он же отец. Он же и любовник. Есть-таки основания для ревности.

Он понял ход моих мыслей. Беззвучно ругнулся; отвернулся к стене.

– Ты… Зря. Я хочу как лучше.

– И что мне делать? – спросила я устало.

– Не делать, – он вздохнул. – Не ходи к нему. Хватит.

– Не могу, – сказала я виновато. И тут же подскочила – он грохнул кулаком по столу.

– Дура! Таки дура, как все…

Я втянула голову в плечи:

– Он… скоро уедет. Я…

– Как знаешь, – бросил он сухо. Встал и вышел, расплатившись по дороге со служанкой.

Я проводила его взглядом. Широкая дверь закрылась за широкой спиной, и смотреть оказалось не на кого – но я все смотрела, пока сзади не кашлянули деликатно: