Марина и – Скитальцы (страница 117)

Эгерт, который в тот момент оказался в библиотеке, передернулся, ощутив глухой тяжелый удар о дрогнувшую землю. Из окна ему отлично видно было, как толпа, окружавшая Башню, подалась назад, будто отброшенная порывом ветра.

В черном проломе стояла невысокая серая фигура с белой, как луна, всклокоченной головой.

…Из всех воинов Лаш в живых осталось меньше половины. Тела погибших плащеносцев лежали перед Башней, лежали длинными рядами, и широкие капюшоны укрывали мертвые лица до подбородка. Живые служители стояли так же неподвижно, и капюшоны так же падали им на лица, и ветер с одинаковой ленцой теребил одеяния тех и других.

Эгерт не слышал, что говорил Магистр, – страх помешал ему приблизиться. Толпа молча внимала; в переливах Магистрова голоса, в самых патетических местах его речи ухо Солля улавливало короткое «Лаш!», и тогда люди вздрагивали, невольно опуская головы. Потом Магистр замолк, и толпа разбрелась – покорная, притихшая, будто погруженная в разгадывание заданной Магистром загадки.

Прошло несколько недель; оставшиеся в живых студенты радовались, встречаясь на пороге университета, но после бурных объятий и приветствий обычно следовало неловкое молчание: расспрашивая о судьбе друзей, легко было получить самое печальное из всех возможных известий. Университет, как бы то ни было, оживал; весть о смерти декана передавалась шепотом, и многие вздрагивали, заслышав ее, а многие и тосковали, и потому тянулись к Тории, желая разделить ее горе.

Господин ректор выразил Тории соболезнование – та приняла его со сдержанным достоинством. Кабинет отца стал ее кабинетом, и она проводила долгие часы под стальным крылом, разбирая бумаги Луаяна и в особенности – рукопись; Амулет Прорицателя по просьбе Эгерта был спрятан в месте, известном ей одной: Солль не хотел знать тайну, и Тория, покусав губу, уважила это его желание.

Встретив Торию в коридоре, студенты приветствовали ее почти с таким же почтением, как прежде декана. Эгерт следовал за ней неотступно, и все уже знали, что сразу по истечении срока траура он станет ей мужем. Никому не пришло в голову удивляться выбору Тории – за Эгертом молча признали право на исключительность.

В один из дней наследница Луаяна собрала студентов в Большом Актовом зале. Спустя час университет превратился в кипящий котел, ибо Тория, впервые поднявшись на кафедру, спокойно и просто поведала всем правду о преступлении служителей Лаш.

Страсти накалялись и накалялись, кто-то призывал выходить на улицы, кто-то звал громить Лаш, кто-то вспомнил Лиса: прав был, бедняга, не любил плащеносцев, уж он бы показал им теперь! Господин ректор, побледневший до самой лысины, едва сумел удержать подопечных от бунта.

Тория призвана была в ректорский кабинет, и беседа длилась долго. Эгерт видел, каким растерянным казался ректор, когда, стоя на пороге кабинета, качал вслед Тории лысой головой:

– Не думаю… Не думаю, дитя мое, что рассказанное вами подлежит огласке… И потом, доказательств ведь нет, а… Не думаю… Воздержитесь, прошу вас, от преждевременного… Не стоит. Вот так…

Ректор говорил и говорил, а Тория уже уходила, держа голову непривычно низко.

– Он боится, – с горечью сказала она, закрывая за собой и Эгертом двери отцовского кабинета. – Не хочет… Не верит, в конце концов. Думает, что я обезумела от горя… А в городе теперь считают, что это служители Лаш остановили Окончание времен неустанными обрядами, ритуалами и молениями своему Привидению… Уже собирают деньги на новый памятник Лаш – каково?

– Не понимаю, – сказал Эгерт беспомощно, – столько трупов среди их же воинства… На что они надеялись?

Тория мрачно усмехнулась:

– Помнишь, что говорил отец? «Злобный ребенок, поджигающий дом, свято уверен, что его-то игрушек огонь не коснется…»

Неожиданно для себя она осеклась, будто горло ее сдавила цепкая птичья лапа. Воспоминание об отце оказалось непосильным; отвернувшись от Эгерта, она долго молчала, и подрагивавшая ладонь ее бездумно гладила страницы раскрытой рукописи.

Эгерт едва удержался, чтобы не броситься к ней с утешениями, – сейчас они были бы неуместны. Он просто молча смотрел, и вместе с жалостью к горевавшей Тории и привычным страхом за свою шкуру в душе его нарастало иное, более сильное, пожалуй, чувство.

– Тор, – сказал он наконец так осторожно, как только мог, – я знаю, то, что я скажу, тебе не понравится… Но я просто повторю тебе слова нашего ректора: не стоит… связываться с Лаш. Вот и все, теперь можешь ругать меня…

Она медленно обернулась. Губы ее, стиснутые в ниточку, побелели, а взгляд сузившихся глаз заставил Эгерта отшатнуться.

Он хотел объяснить, что движет им не просто страх, что память Луаяна дорога ему так же, как и Тории, что убийцы ненавистны ему не меньше, но что орден Лаш полон безумцев и ни перед чем не остановится, и, затевая с ним войну, Тория становится на лезвие бритвы, а для него, Солля, нет в мире ничего дороже ее жизни… Однако Тория молчала, в глазах ее стоял холодный упрек, и под этим взглядом Солль никак не мог собрать в связную речь все свои мятущиеся мысли.

– Я не стану ругать тебя, – проговорила она так отчужденно, что Эгерт испугался. – За тебя говорит заклятие… Но с каких пор его трусливый голос стал так похож на твой собственный?

Зависла пауза, долгая, мучительная, и Эгерту вспомнился тот день, когда тяжелая книга в руках Тории разбила ему лицо.

– Я так надеялась на ректора, – сказала наконец Тория, и голос ее дрогнул. – Поддержки одних только студентов… мало… Хотя… – Она о чем-то задумалась и продолжала не сразу: – Хотя я найду… поддержку… но неужели не у тебя?!

Эгерту захотелось стать перед ней на колени; вместо этого он подошел и сказал прямо в безжалостные сухие глаза:

– Думай обо мне что хочешь. Считай меня кем хочешь, но заклятие тут ни при чем, никто не заклинал меня бояться… за тебя!.. А я… – И снова он запнулся, хотя так надо было сказать о том, как страшна и нелепа сама мысль потерять ее, потерять сейчас, когда они остались вдвоем посреди враждебного мира, и как больно сознавать, что он не в состоянии защитить самое дорогое, самое любимое, что у него есть. Все это необходимо было облечь в слова – но его жалкие усилия оказались тщетны.

Она отвернулась, так и не дождавшись. Глядя на ее неестественно прямую спину, он в страхе понял, что между ними проползла трещина, что этот разговор может не забыться никогда, что надо спасать Торию и спасать себя, – он понял это и по-прежнему молчал, потому что она права, потому что он трус, не мужчина и потому не ровня ей…

В коридоре послышались шаги – не обычные, размеренные, а непривычно громкие, торопливые; Эгерт услышал сбивчивый голос господина ректора и удивленно поднял голову. Тория медленно обернулась; в дверь постучали – сначала дробно, испуганно, а потом резко и требовательно, даже грубо, – Солль был уверен, что за все время своего существования дверь деканова кабинета не знала подобного обращения.

Тория холодно подняла брови:

– В чем дело?

– Именем закона! – сухо донеслось из-за двери, и сразу же задребезжал голос ректора, взволнованный и сбивчивый:

– Господа, это какое-то недоразумение… Это храм науки, сюда нельзя с оружием, господа!

Дверь затряслась под новыми ударами, и с каждым из них душа Эгерта уходила все дальше в пятки – он стиснул зубы, молясь про себя: небо, помоги мне хоть сейчас держать себя достойно!

Тория презрительно усмехнулась. Откинула запиравший двери крюк и встала на пороге – проклиная себя, Солль не удержался и отступил в темный угол. Невидимый снаружи, он разглядел из-за спины Тории красно-белые мундиры, бледную лысину ректора, толпу взволнованных студентов и скуластое, спокойное лицо офицера с зажатой в руке стилизованной плетью – знаком того, что в настоящий момент он выполняет волю властей.

– Это кабинет моего отца, – сказала Тория все так же холодно. – Никому не позволено ломиться в эту дверь, и никто не войдет сюда без моего согласия… Что угодно господам?

Офицер поднял свою плеть:

– Таким образом, вы подтверждаете, что вы – дочь декана Луаяна?

– Я повторю это тысячу раз и тысячу раз испытаю гордость.

Офицер кивнул, будто бы ответ Тории доставил ему удовольствие:

– В таком случае мы приглашаем госпожу следовать за нами.

Эгерт чувствовал, как по спине его катятся струйки холодного пота. Почему всегда самое страшное, самое невероятное, уместное разве что в ночных кошмарах, почему в его жизни это всегда случается на самом деле?!

Тория между тем вскинула голову еще выше – хоть это, казалось, было уже невозможным:

– Приглашаете? С какой стати и что, если я откажусь?

Офицер снова кивнул, и снова удовлетворенно, будто бы только и ждал подобного вопроса.

– Мы действуем по приказу господина судьи, – в подтверждение своих слов он потряс своей стилизованной плетью, – и уполномочены принудить госпожу, если она откажется следовать за нами добровольно.

И тогда Эгерту немыслимо захотелось, чтобы Тория оглянулась на него.

Чего, казалось бы, проще – оглянуться в поисках помощи, поддержки, защиты… Но он с самого начала знал, что она не обернется, потому что защиты от Солля ждать не приходится, а встретившись взглядом с его страдающими, виноватыми, измученными глазами, не ощутишь ни поддержки, ни надежды. Он знал это и все равно беззвучно просил ее обернуться, и она уже хотела было сделать это – но замерла на половине движения.