Марина и – Скитальцы (страница 101)

– Так горько, – сказал он, снова опуская веки. – Ожерелье из звезд… Я так обидел тебя. Никогда в жизни… Прости…

Он вздрогнул. Открыл глаза:

– Тория… Площадь убийц. Убийцы на плахе, убийцы на площади, и я – убийца… Головы, глаза, зубы, рты… Почему никто не хочет… меня прикончить?! – Он вдруг рванулся, почти что встал – и снова сник, осел, обмяк.

– Эгерт, – сказала она глухо. – Об этом нельзя сейчас думать. Если ты сию секунду не встанешь… Я не знаю, что сделаю, – и она в самом деле не знала.

– Уходи, – отозвался он, не открывая глаз. – На улице… много всякого. Праздник… Ночь. Они захотят… Если они захотят насильничать, я не спасу тебя, Тория. Я буду рядом и буду смотреть… А помочь не смогу… Уходи, – и он поднял веки, и Тория встретилась глазами с его безнадежным, ласковым, полным боли взглядом.

– А вот не бойся за меня! – выкрикнула она, пытаясь справиться с непонятным чувством, вдруг сдавившим ей горло. – Я сама за себя… Вставай!

То ли голос ее обрел особую повелительную силу, то ли Эгерт наконец-то начал приходить в себя – а только общими усилиями они смогли поставить на ноги тяжелое, неповоротливое Соллево тело. Тория подставила шею – рука Эгерта теперь лежала у нее на плечах, и даже сквозь грубую ткань платья девушка чувствовала, как рука напрягается, боясь причинить ей боль.

– Да смелее, – прошептала она, пытаясь встать поустойчивее, – держитесь, Солль… Ерунда, пойдем…

Идти оказалось тяжелее, чем она думала. Эгерту совсем не служили ноги; отчаявшись не раз и не два, она наконец выдохнула:

– Нет… Так не выйдет… Я схожу в университет… позову на помощь…

Солль тотчас же осел на мостовую, да и Тория едва устояла; испытывая странную неловкость, повторила как можно увереннее:

– Я быстро… Тут не очень… далеко. Вы подождете, да?

Он поднял голову. Тория увидела его глаза – и опустилась рядом:

– Эгерт… Да я же не брошу… Я людей позову, отец поможет… Эгерт, я не брошу тебя, клянусь…

Солль молчал, опустив голову. Тихо уронил:

– Конечно… Иди.

Она посидела рядом, потом сказала бодро:

– Да нет… Мы сами дойдем. Мы отдохнем немного, и будет легче… Да?

По-прежнему не глядя, Эгерт взял ее руку. Она вздрогнула – но не отняла.

Он долго-долго разглаживал пальцами ее ладонь. Потом сжал – не больно, но Тория ощутила биение пульса в его ладонях.

– Спасибо… Наверное, я… не заслужил.

Останавливаясь, отдыхая, пробираясь среди хмельных и ликующих, они шли весь остаток ночи. Занялся мутный рассвет – город, притихший и утомленный, казался огромным разоренным столом, встречавшим утро после веселой и обильной свадьбы. Развеялся дым факелов, фейерверков и петард, утренний ветер возился в грудах брошенного хлама, гонял по залитой вином мостовой пробки от бутылок, оборванные ленточки и колечки серпантина, рвал в клочья сырой, притаившийся в подворотнях туман и до костей пробирал двух измученных путников.

Тория и Эгерт выбрались к горбатому мостику над каналом; по шершавой, как терка, поверхности воды путешествовал утерянный кем-то бумажный колпак с кисточкой. Пустые улицы и слепые окна казались покинутыми, нежилыми; нигде не было ни души, и только на самой середке мостика неподвижно стоял высокий, созерцавший воду человек.

– Уже близко, – прохрипела Тория, поудобнее устраивая руку Солля на своих плечах. – Уже почти пришли…

Свободной рукой Эгерт ухватился за перила – и вдруг встал, будто по колени провалившись в камень.

Человек на мосту повернул голову – Тория увидела немолодое, прорезанное вертикальными морщинами лицо с большими, прозрачными глазами. Лицо это показалось Тории знакомым; только через несколько секунд она вспомнила, что стоявший перед ней человек жил когда-то в трагически памятной каварренской гостинице «Благородный меч».

Скиталец стоял неподвижно, не сводя глаз с Эгерта и Тории; взгляд его ничего не выражал – так, во всяком случае, ей показалось.

– Эгерт… – сказала она враз пересохшими губами. – Это… судьба.

Вцепившись руками в перила, Солль шагнул вперед – и остановился, не в силах издать ни звука.

Скиталец отвернулся. В правой руке его зажата была горсть мелких камушков – один из них полетел в канал, оставив на воде широкий, расходящийся круг.

Солль молчал. Минута тянулась за минутой, и один за другим падали в воду камушки.

– Эгерт, – прошептала Тория. – Ну же… Попробуй… Попытайся… Ну…

Истратив весь свой запас, Скиталец бросил прощальный взгляд на двух обмерших пешеходов – и, запахнув полу плаща, зашагал прочь с моста.

Послышалось сухое шипение – Солль втянул воздух запекшимся, похожим на черную щель ртом.

Тогда, отбросив его руку, Тория метнулась вперед так, что подол темного платья захлопал на ветру, как парус:

– Господин! Постойте… господин!

Скиталец не сразу, но приостановился. Обернулся вопросительно:

– Да?

Тория оказалась так близко, что при желании могла дотронуться протянутой рукой до замысловатого эфеса шпаги у его пояса. С трудом выдерживая пристальный взгляд, выпалила прямо в прорезанное морщинами лицо:

– Здесь… один человек. Он хочет… Ему надо с вами поговорить, это вопрос жизни и смерти, умоляю, выслушайте его!

Длинный тонкий рот чуть дрогнул:

– Он немой?

Тория растерялась:

– Что?

Скиталец шумно вздохнул. Усмехнулся, теперь уже точно усмехнулся, но усмешка эта не принесла Тории облегчения.

– Разве этот ваш человек немой? Почему за него говорите вы?

Тория беспомощно оглянулась на Солля. Тот стоял на мосту, вцепившись рукой в перила, и молчал, будто навек утратив дар речи. Ветер теребил свалявшиеся светлые волосы.

– Эгерт! – крикнула ему Тория. – Возьми себя в руки… Скажи… Ты же хотел сказать, скажи!

Солль смотрел так, как смотрит на охотника угодивший в капкан лисенок, и молчал.

Скиталец чуть поклонился Тории – и двинулся прочь. Потрясенная нелепостью и неправдоподобностью случившегося, она кинулась за ним, как базарная попрошайка кидается за всяким посулившим монетку:

– Господин! Пожалуйста…

Кажется, она даже схватила его за рукав; она готова была упасть на колени, когда Скиталец обернулся, теперь удивленно:

– Что же?

– Не уходите, – прошептала она, задыхаясь. – Он сейчас скажет… Он скажет.

Скиталец смерил ее внимательным, изучающим взглядом – она задрожала, чувствуя себя прозрачной, видимой насквозь. Тонкие губы снова дрогнули в усмешке:

– Что ж… Может быть, вы и правы… Может быть, – и, повернувшись, Скиталец все так же неспешно вернулся на мост.

Эгерт стоял на том же месте; Скиталец подошел близко, почти вплотную, и глаза его были на одном уровне с глазами высокого Солля.

– Ну?

Эгерт проглотил застрявший в горле комок. Произнес чуть слышно:

– Каваррен…

– Помню, – усмехнулся Скиталец терпеливо, – хороший город… – И вдруг спросил ни с того ни с сего: – А вот как вы думаете, эта жеребьевка перед казнью – милосердие или, наоборот, жестокость?

Солль передернулся. Прошептал через силу:

– И то и другое… Надежда в ночь перед казнью… И сомнения… Муки… Переход от отчаяния к вере… Потом обман надежды – и человек не готов… умереть достойно…

– Не все умеют умереть достойно, – заметил Скиталец. – Однако откуда вы знаете? В вашей жизни ведь не было ночи перед казнью, откуда вам знать, что такое отчаяние и что такое надежда?

– Мне кажется… – вздохнул Солль, – что я уже немного знаю… Немного. Я… научился. Но… вам, конечно, виднее – вы-то знаете, что такое ночь перед казнью…