Марина Харлова – Солнце на газоне (страница 2)
Яблочный Спас
Окно в спальне было открыто. Густой аромат цветущей яблони смешивался с запахом лекарств. Старик лежал на кровати и следил за пчелой, которая словно вертолет барражировала по комнате. При облёте она каждый раз секунд на пять зависала над тумбочкой с пахучими бутылочками и словно с досадой зудела: «З-з-замечательные з-з-запахи… з-з-закрыли… не з-з-залезешь…»
Взгляд старика переместился на окно. Сад жалко. Без него сад погибнет и внучки останутся без витаминов.
В прошлом году «винная» яблоня заболела. Тля опутала её листья и цветы паутиной и высушила их до того, как завязались плоды. Чем только он ни потчевал вредителей: и нашатырём, и дёгтем, и махоркой – всё напрасно.
На самом деле он просто упустил нужный момент: уже тогда ему часто нездоровилось. И зима нынче была такая морозная, что погибли аж три яблони. Его время уходило вместе с садом, который для него – и пища, и достаток, и услада, и даже защита. Во всяком случае, так он думал в страшном тридцать восьмом.
…Мирон бросил на заплёванный пол комковатый матрас, сполз на него вдоль стены и закрыл глаза. Снова с грохотом открылась и затворилась дверь, рядом шлёпнулся ещё один матрас, и на него с тяжким вздохом опустился человек. По густой смеси запахов махорки, чеснока и пота Мирон понял – это Игнат, по милости которого он и загремел под расстрельную статью.
Мирон заведовал продовольственным складом, а Игнат работал там же уборщиком помещений. Заметив, что один из мешков прохудился, Игнат стал «доить» его в ведро, сметал туда же мусор, выносил и, после просеивания, почти каждый день имел пару пригоршней гороха. Наполовину опустошённый мешок обнаружил учётчик и донёс начальнику. Пока Мирон раздумывал, что делать с Игнатом, у которого пятеро малолетних детей пухли с голоду, учётчик доложил куда следует, и «голубчиков» в ту же ночь арестовали.
Помочь Игнату Мирон ничем не мог, самому бы остаться в живых. Одна у него была надежда – на председателя горисполкома Пахома Силыча. Уж сколько яблок ему перепадало каждый сезон из Миронова сада – не сосчитать. А сколько малины, вишни, сливы! Всем делился, надеялся, что когда-нибудь пригодится. Наивный! Пахом Силыч даже не пытался его вызволить. Вот и делай добро людям.
Игната осудили, а Мирону просто повезло. Пока он сидел, ожидая своей участи, вышло Постановление, запрещающее органам НКВД и прокуратуры производить какие-либо массовые операции по арестам и выселению. Мирон вышел на свободу, а когда в сорок первом началась война, даже получил бронь как руководитель предприятия стратегического назначения…
Солнце скрылось за облаками. Собиралась гроза. Порыв ветра вздыбил пузырём штору и вытянул её наружу. Зацепившись за гвоздь, она стала хлестать по дощатой стене дома кружевным «подолом», точно приговаривая: «хлОпоты… у хозяина хлОпоты… хватит хлопОт…»
Старик взглянул на стену, украшенную двумя фотографиями. Портрет сына они с женой Лизонькой – царствие ей небесное! – заказали в фотоателье как раз накануне войны. А через полгода получили на (него) похоронку. Портрет на стене, фронтовое письмо-треугольник да казенный бланк – вот и всё, что осталось на память о наследнике.
В победном сорок пятом они с Лизонькой взяли на воспитание Раису – самую младшую из дочерей Игната, который ещё до войны умер от воспаления лёгких в пересыльной тюрьме. Его жена вскоре ушла вслед за ним, и сирот определили в детский дом. Увеличенный чёрно-белый любительский снимок девочки был вставлен в простенькую рамку. Раису в белом летнем платьице, белых гольфах и с белыми же бантами в косичках сфотографировали на фоне раскидистой «Антоновки». Девочка, улыбаясь, в одной руке держит яблоко, а другой показывает большой палец в одобрительном жесте. Уже вполне упитанная, хотя ещё заметны тёмные круги под глазами.
Яблочное варенье у Лизоньки получалось божественной вкусноты. Священнодействие происходило в саду, куда выносился керогаз, и медный таз наполнялся тягучей янтарной массой. Раиса всегда была при Лизе: приучалась к домоводству. Мирон нёс дежурство около радиолы: ему поручено было менять пластинки с романсами Вертинского. Лизонька его обожала. Вместе с ней «обожал» Вертинского весь квартал. Мирон стойко нёс вахту, любуясь женой из распахнутого настежь окна…
Сверкнула молния и, спустя несколько секунд тишину разорвал резкий раскат грома. Раиса зашла в комнату, закрыла окно. Яблоневые ветви тотчас забарабанили по стеклу: «тук! так! там! темь!..»
Отец немигающими глазами смотрел в сад. В левом уголке губ запеклась слюна.
Мелочи жизни
– Доброго дня, гражданочки!
– И вам не хворать, – нестройно ответили женщины на скамейке.
– Разрешите представиться: Носов Геннадий Петрович, ваш новый участковый.
Коренастый мужчина невысокого роста в форме полицейского снял маску, чтобы предъявить гражданкам усы и нос-картошку, и потом снова надел её. Женщины тоже были в масках. Как их различать?
– А документ имеется? – с угрозой в голосе спросила гражданка в жёлтой вязаной шапочке с коричневыми розочками по краю.
– Разумеется.
Носов показал удостоверение. жёлтая шапочка протянула руку, чтобы взять его и рассмотреть поближе, но участковый разочаровал её:
– Извините, не положено.
– Случилось чего? – перехватила инициативу женщина в серой шляпке. Из-за ворота её пуховика выглядывал яркий шарфик.
– Надеюсь, что нет. Во всяком случае, никаких сигналов не поступало.
– Тогда зачем пришли?
– Познакомиться. Ну и жалобы от населения выслушать.
– Жалобы? – удивленно спросила Жёлтая шапочка. – Да сколько угодно! Верно, бабоньки?
– Ага, ага… Анька из семнадцатой всё время рычаг на подъездной двери ломает. Вон, сами полюбуйтесь, – третья женщина в цветастом платке указала в сторону распахнутой настежь двери. – Только наладят, она его скрутит – заходи все, кому не лень!
Участковый посмотрел в указанном направлении. И верно, доводчик, предназначенный для того, чтобы автоматически закрывать дверь, был скручен.
– И заходят ведь! – Серая шляпка сердито сложила руки под грудью. – Намусорят, батарею пустых бутылок выставят, а то и нагадят, как собаки. Безобразие!
– Да что с Аньки взять-то? Она у нас, Геннадий Петрович, немного… ну это… того немного… чокнутая. Вот, пожалуйста, легка на помине. Ага…
В глубине подъезда раздалась брань, и в дверях показалась женщина, с губ которой непрерывным потоком лились ругательства. Не обращая внимания на собравшихся около подъезда людей, она направилась в сторону магазина.
Все молча проводили её глазами.
– Чокнешься тут. Двоих пацанов одна поднимает, – сочувственно пояснила жёлтая шапочка. – Вы бы лучше, товарищ участковый, занялись теми, кто в лифте испражняется.
– Как вы это себе представляете?
– А я, мил человек, и не должна себе ничего представлять. Вы хотели жалобу? Вот я и жалуюсь. А какие меры в этом случае принять – вам виднее.
– Экспертизу предлагаете каждый раз проводить? – Носов снял фуражку и вытер платком околыш. – Никаких денег не хватит. За детьми надо лучше смотреть.
– Мой внук, между прочим, очень воспитанный мальчик, – приняла замечание на свой счет серая шляпка. – Он себе никогда такого не позволит.
– А я согласна, что это дети, – тряхнула розочками жёлтая шапочка. – Наиграются и…
– Только дети-то все местные, Татьяна. Долго ли до квартиры добежать? Мужики это безобразничают, больше некому, – уверенно заявила женщина в платке. – Я вот где-то слыхала, что нация, представители которой мочатся в подъезде, обречена на вымирание. Ага…
– Камеру надо ставить, я давно это говорю, – поджав губы, заметила серая шляпка.
– Только камера, Наталья, это не выход. Её постоянно будут ломать. Та же Анька из семнадцатой. На одном только ремонте разоришься. Ага…
– А ещё «художники» всех достали, Геннадий Петрович, – с новой жалобой обратились к участковому розочки. – Не успеет уборщица стены отмыть, как они опять все изрисованы.
Носов глянул на серую шляпку, и та мгновенно отреагировала:
– Мой внук этого не делает. Это девчонки из восьмой квартиры. Те ещё оторвы.
– Разберёмся. А серьёзные нарушения у вас случаются?
Тут к подъезду подъехала машина скорой помощи, и мимо них прошли два медработника в антиковидной одежде.
– Не иначе, к учительнице из двадцать шестой приехали. Видать, сосед опять напился, – предположила серая шляпка.
– Не понял.
– Да малосемейка тут у нас есть на пятом этаже. На две комнаты. В одной пожилая учительница живёт, Марья Васильевна, одинокая она, а в другой мужчина, Дамир, тоже одинокий. Как напьётся, так скандал у них. А у Марьи Васильевны сердце, давление… Лад-то их не берёт… Вам бы с Дамиром поговорить, приструнить его что ли… Жалко учительницу: на старости лет никакого покоя.
– А мне кажется, это Ильинична из шестнадцатой короной заболела. Вчера на температуру жаловалась, и нюх у неё пропал. Ага…
– Это потому что вакцинироваться не хотела. А я вот прививку сделала и ничего не боюсь.