Марина Гостневская – Клиника доктора Паркинсона (страница 5)
Как и предупреждал мистер Паркинсон, здание хосписа располагалось на значительном удалении от города, за высоким забором только непроходимый лес и болота. Особняк был большим и раньше принадлежал какому-то графу. Сейчас здание переоборудовали, сделали современный ремонт, оснастили дорогой медицинской техникой. Вокруг разбили большой сад с ухоженным газоном, подстриженными деревьями и кустарниками.
Правда коллектив подобрался мрачный и неразговорчивый, Мила чувствовала себя с коллегами очень неуютно. Все медсестры – безликие женщины среднего возраста, были молчаливы и почти никогда не улыбались. Самой разговорчивой оказалась миссис Моррис, но Миле она теперь совершенно не нравилась. Несмотря на внешнюю доброжелательность и радушие, девушку не покидало чувство, что старшая медсестра пристально следит за каждым ее шагом и старательно докладывает доктору Паркинсону о любых промахах. И стучит не только на нее, но и на весь коллектив.
Когда добродушная толстушка появлялась в холле или на кухне, коллеги полностью замыкались в себе и прекращали все разговоры. Мила очень пожалела, что в самом начале доверилась старшей сестре и рассказала про прежнюю работу и пожилую маму в провинциальном городе. Девушке не хотелось, чтобы доктор Паркинсон знал подробности ее безнадежного финансового положения.
Санитары тоже выглядели более, чем странно, иногда Миле казалось, что оба пребывают в легкой стадии дебильности. Они молча выполняли всю тяжелую работу, переносили лежачих больных, разгружали машины с продуктами или бельем из прачечной, таскали какие-то тюки и пакеты. Они же отправляли умерших в город. Однажды Мила стала свидетельницей, как черный мешок загружали в грузовик – как раз накануне умерла старейшая жительница хосписа, мадам Булонье.
И несмотря на современный ремонт, светлые стены и улыбчивого доктора Паркинсона, особняк теперь казался довольно мрачным. Днем, когда солнечный свет пробивался сквозь серые тучи и освещал огромные окна и холлы, здание действительно казалось светлым и уютным, как в первый день ее приезда. Но стоило опуститься сумеркам, как магия солнечного света исчезала, и клиника превращалась в хоспис – последний приют для смертельно больных.
Мила уговаривала себя, что мрачные мысли живут только в ее голове, она слишком впечатлительная для работы в таких местах, но чувство тревоги не покидало. Коридоры казались слишком длинными, глухими без окон, иногда в них мигал свет из-за перепадов напряжения. Вечерами больные и персонал прятались по своим комнатам, как испуганные мыши и не выходили до утра. Огромный особняк разом пустел и становился безлюдным, мрачным, как брошенный дом из фильма ужасов. Воспоминания о зловеще черной тени в душевой не к месту возникали в голове, казалось, что огромное нечто сейчас появится из-за поворота и заполнит собой все пространство. Но коридор был пуст и ничего страшного не происходило.
Больше всего девушка не любила ночные дежурства, к счастью, они выпадали нечасто. Но иногда все же приходилось сидеть на посту до утра в полном одиночестве. Если кому-то из пациентов становилось плохо, на пульте загоралась лампочка с номером палаты и Мила со всех ног неслась к больному. В ее смены еще никто не умирал, но девушка понимала, что это только вопрос времени. Рано или поздно ей придется проводить в последний путь кого-то из постояльцев. А пока в ее ночные дежурства люди просили воды или обезболивающее. Некоторым просто хотелось поговорить, тревожные ночи кого угодно сведут с ума. Возможно, пациенты чувствовали близкое дыхание смерти и присутствие рядом молодой девушки ненадолго отгоняло тоску и страх.
Альтернативное лечение тоже выглядело весьма странным. Помимо стандартного набора лекарств, вроде обезболивающего или таблеток, понижающих давление, Мила приносила пациентам пилюли без названия. Они так и назывались «Препарат номер один», или «Препарат номер семнадцать». Аналогичными были и капельницы, тоже под номерами – но что за растворы плескались в прозрачных банках – оставалось загадкой.
На закономерный вопрос, что же они дают пациентам и желанием хоть немного ознакомиться с историей болезни подопечных, миссис Моррис довольно резко дала понять, что Милу эта тема не касается. Профессор Паркинсон невероятно талантлив и лучше знает, чем лечить пациентов. В компьютере девушка видела карты больных, но кроме имени и номеров препаратов, не имела никакого доступа к личной информации.
Светило медицины, доктор Паркинсон, относился к молодой медсестре доброжелательно, всегда останавливался, чтобы поговорить на нейтральные темы или поинтересоваться ее настроением. Но чем больше Мила слушала сладкие речи профессора о сострадании, милосердии и любви к ближнему, тем отчетливее понимала, что уважаемый профессор врет. Да не просто врет, а брешет, как последняя сволочь. И облик доброго доктора Айболита в белом халате не более, чем камуфляж, на деле главный врач очень скользкий и неприятный тип. И все разговоры о том, что коллектив хосписа одна большая дружная семья, а он как добрый пастырь (или даже отец), опекает каждого, выглядели злой издевкой. Если вся семья мрачная, озлобленная или запуганная, то глава такого клана просто не может быть добряком. Иначе зачем он собрал вокруг себя такой специфический коллектив и почему они все его боятся? Самым добрым и простым человеком оказался садовник, да и то только потому, что проводил мало времени в стенах клиники. Он молча возился в саду, окапывал деревья, подстригал кустарники и ни во что не лез.
Мила тоже интуитивно поняла, что не стоит интересоваться альтернативным лечением и действиями лечащего врача. Девушка полностью замкнулась в себе, в основном молчала, а если миссис Моррис приставала с расспросами, аккуратно переводила разговор с собственной персоны на состояние пациентов.
Пациенты, к слову, тоже попадались разные. Возможно, многие чувствовали себя не очень хорошо, несмотря на лошадиные дозы обезболивающего. Они забивались в свои комнаты, смотрели телевизор, читали книги, исправно ходили на процедуры и осмотры, не торопясь гуляли по парку вокруг здания. Что за процедуры и какова их цель для смертельно больных людей – Мила не знала, всё происходило за закрытыми дверями.
Ассистент профессора, доктор Боуви вначале девушке даже понравился. Молодому врачу было немного за тридцать, высокого роста, худощавый, хищные черты лица – тонкие губы и острый взгляд, делали его похожим на птицу. Но всё же он выглядел гораздо красивее и моложе остальных сотрудников клиники (дебилы-санитары не в счет, этим недоумкам вообще трудно определить возраст). Доктор был неизменно вежлив и предупредителен, Милу всегда называл на «Вы», чем немало смущал. Девушка даже боялась, что ненароком влюбится в интеллигентного ассистента, хотя понимала, что она ему не пара. Мистер Боуви умный, красивый, вдобавок кандидат наук. А кто она? Простая медсестра из училища, бывшая троечница самой заурядной внешности. Ни способностей, ни красоты, ни денег, ни приличного образования. Клизмы ставит хорошо, но вряд ли мистера Боуви сразит такое умение.
К счастью, влюбленности не случилось. Мало того, с каждым днем обходительный доктор нравился ей всё меньше.
«Он темный. Злой. Будь аккуратнее», – твердило подсознание, словно в ее голове поселилась мама-учительница, всеми силами желающая удержать дочку от необдуманных поступков.
Правда и сам мистер Боуви относился к Миле более чем сдержанно и никаких знаков внимания не оказывал. Вслед не смотрел и глазами не раздевал. Если поначалу искренняя незаинтересованность ее обижала, всё-таки она единственная молодая девушка на много миль вокруг, а он даже головы в ее сторону не повернет – молча ест овсянку в общей столовой вместе с пациентами. Но со временем такое равнодушие ее даже радовало. Ей самой хотелось стать незаметной, не привлекать лишнего внимания, как и всем остальным медсестрам. За три месяца работы девушка стала такой же молчаливой испуганной прислугой, как и все остальные.
В большой семье мистера Паркинсона каждый имел личную причину находиться в особняке, но никто не горел желанием сближаться с коллегами по несчастью. А еще предпочитал слиться с серой стеной и не отсвечивать. Странное чувство, учитывая, что никаких масштабных разборок и показательных наказаний в особняке не происходило. Никто никого не ругал, не устраивал публичные выволочки, как это было в муниципальном доме престарелых. Но вязкая тишина и необъяснимая тоска проникала в душу и разъедала ее изнутри, как кислота. А с наступлением сумерек находиться в здании становилось просто невыносимо.
Иногда Миле казалось, что весь персонал клиники тоже смертельно болен и доживает последние дни. Хотя за состоянием здоровья обслуги тоже тщательно следили – профессор каждому назначил витамины и биодобавки, а миссис Моррис зорко наблюдала, чтобы никто не пропустил ежедневный прием таблеток.
Первый нехороший звоночек прозвенел всего через месяц после трудоустройства девушки в хоспис. Мила сидела за столом на пульте дежурной, это была ее первая ночная смена. Девушка читала книгу, свет от настольной лампы выхватывал из темноты ее худенькую фигуру в сером платье и шапочке-таблетке. На ночь в главном коридоре приглушали свет, так что в здании царил полумрак. Девушка вздрогнула и подняла голову – рядом стоял мистер Тревор в светлой пижаме и напоминал ожившего призрака.