Марина Эльденберт – Луна верховного 2 (СИ) (страница 14)

– С Рамоном никогда не бывало гладко! – фыркает она. Ну она и взрывная!

– Мне показалось, что он сожалеет о том, что произошло. Винит себя и хотел бы, чтобы все произошло иначе.

– Сожалеет? Серьезно? Да я буду самой счастливой волчицей, зная, что он испытывал хотя бы десятую долю страданий, которые выпали мне!

Вот теперь мне становится искренне обидно за Рамона. Потому что я чувствовала, что испытывает мой истинный. Как он относится к нашей дочери. Уверена, малыша Сиенны он тоже любил.

– Послушай, но он тоже страдал из-за ребенка. Это был его ребенок. И в отличие от тебя, ему больше нельзя было иметь детей.

– Что-то это его не остановило.

В ней когда-нибудь закончится яд? Или это бесконечный запас?

– Это случайность. Тем не менее Рамон взял ответственность за дочь. Он ее любит.

– А тебя он любил? – неожиданно спрашивает Сиенна, подперев подбородок кулаком. – Мы все про детей говорим, но не про тебя.

– Да, – отвечаю, не задумываясь и глядя ей в глаза. – Рамон не говорил мне этих слов, но говорил другие. И речь не только про слова: он много всего для меня сделал. Из-за меня он пошел против собственных правил.

– Рамон любил нарушать правила. С юных лет. Это ничего не доказывает.

Новые жалящие слова заставляют меня хмуриться.

– Ты говоришь, что по-прежнему любишь его, что хочешь почтить его память. Но при этом поливаешь его память грязью. Почему?

Сиенна сжимает губы в тонкую линию: видно, что она многое хочет сказать или сделать. Но ее ответ звучит холодно:

– Потому что он умер, а у меня до сих пор не получается его простить. За нашего ребенка. За наш неслучившийся союз. За то, что разрушил мою жизнь. – Она кривится: – Пафосно, но как есть.

А у меня от нахмуривания, кажется, скоро между бровей морщина появится.

– По-моему, ты утрируешь, Сиенна. У тебя прекрасная жизнь. Муж. Дети. И красота и мозги тоже с тобой.

– Красота, говоришь? – выдыхает волчица, закусываю губу так, что она белеет. – Что тогда ты скажешь на это?

Он оттягивает ворот водолазки так сильно, будто собирается разорвать ее на себе. Но эта мысль в следующее мгновение от меня ускользает, потому что я вижу, что Сиенна выбирает одежду под горло не просто так. Она прикрывает жуткий, уродливый, рваный рубец, будто рассекающий шею от края до края.

Этот шрам настолько страшный, что я не нахожу слов. Вся моя выдержка уходит на то, чтобы оставаться спокойной: не показать ни отвращения, ни тем более жалости. Возможно, первого Сиенна и ждет, иначе не устроила бы мне такое шоу, а вот второго никогда не простит. Слишком гордая она, чтобы позволять кому-то себя жалеть. А у меня едва получается сглотнуть горький ком в горле, ком сожаления и злости на того, кто это сделал. Потому что я знаю, каково это: месяцами прятать шрамы, пока они не сойдут, не рассосутся, благодаря регенерации вервольфов.

Если этой отметина на ее коже настолько давно, то почему он не проходит?

– Этому шраму больше десяти лет? Почему он не рассосался?

У меня получается сбить Сиенну с толку: очевидно, я реагирую не так, как она привыкла. Не падаю в обморок, не спешу утешать или убеждать ее, что ничего страшного. Это самая тупая фраза на свете, особенно, когда человек признается, что ему больно. А слышит в ответ: «Ничего страшного!» Тот, кто первым ее придумал, умом не отличался, но другие повторяют. Я понимала, что это страшно. Страшно каждое утро и каждый вечер смотреть на себя в зеркало и видеть не просто пару лишних килограмм, а отметину, напоминающую о том, что однажды ты потеряла все.

Сиенна сжимает-разжимает пальцы на водолазке, словно раздумывая: спрятать шрам или «пугать» меня дальше. Но потом все же поправляет ткань, приглаживает ее ладонями, слегка подрагивающими, выдающими бурю чувств внутри, которые она всеми силами пытается скрыть. Если бы еще их получилось прикрыть так же легко, как отметину плотной тканью! Для нее это непросто, для нее это эмоциональный стриптиз, обнажение перед другой женщиной.

– Это подарок безликих. Знаешь таких?

Я молча киваю, и она продолжает:

– У меня, как у любой волчицы, хорошая регенерация, поэтому они это предусмотрели и смазали клинок ядом осиной гарги.

Мои глаза широко распахнулись:

– Ядовитой змеи?

– Их любимое оружие, – горько усмехнулась Сиенна. – Фирменный знак. Позволяет замедлить регенерацию до человеческой. Мне перерезали горло, повредили связки… много всего повредили, я даже есть не могла, как все. Я должна была подохнуть, но каким-то чудом выжила. Лишилась ребенка и голоса. После долгих изнуряющих тренировок заговорить получилось, выносить и родить тоже. Но забыть весь этот кошмар…

Она осекается, разжимает кулаки, но все равно смотрит на меня с вызовом.

Что ж, откровенность за откровенность!

– Мой бывший муж очень любил «острые» игры и пользовался тем, что, в отличие от человеческих игрушек, меня можно было ломать долго. Такие любовные игры. Хорошо, что он не знал об этом яде, иначе бы оставил следы не только на моей душе, но и на моем теле. Чтобы я о нем вспоминала. Проблема в том, что я и так о нем помню. О нем и о жизни рядом с ним. Это как твой шрам, его не видно другим, не станет видно, даже если я выйду на улицу голышом.

Вызов из взгляда Сиенны с каждым моим словом ускользает, на смену ему приходит отражение моей боли и ярости. Отвращение там тоже есть, но я понимаю, что оно относится к поступкам Августа, а не ко мне, которая позволила так с собой обращаться. Раньше в этом всем я винила себя, но давно уже не виню.

– Рамон убил его? – кровожадно спрашивает Сиенна.

– Его опередили.

– Туда и дорога этой твари!

– Согласна, – киваю я. Август не был ни хорошим мужем, ни хорошим волком. У меня не получилось его простить, но себя за чувства к нему, за эту ненависть я простила. Его смерть многих освободила, а еще многих уберегла от боли, которую он с таким наслаждением любил дарить. И Сиенна со мной солидарна. Кажется, мы с ней впервые на одной волне, пусть даже это волна ярости и горечи воспоминаний. – Но эта боль всегда со мной. Я годами пыталась от нее избавиться, и у меня ничего не получилось. Это как пытаться избавиться от прошлого. От части себя. Для этого нужно, как минимум, стереть память, но, даже если бы это было возможно, это была бы уже не я.

– Что тебе помогло?

– Кто. Мой психотерапевт. Друзья. Возможность стать матерью, когда даже доктора говорили, что это невозможно. Рамон. Рядом с ним я поверила, что снова могу довериться кому-то, полюбить. Хотя вначале он меня здорово пугал и мотал мне нервы.

Сиенна рассмеялась, кажется, впервые не сдерживаясь, искренне, не комплексуя по поводу своего голоса и смеха.

– Теперь мы точно про одного волка говорим.

Я тоже смеюсь, и это освобождение. Сдвиг в наших с ней отношениях.

– Того безликого нашли? – спрашиваю осторожно. Опасаюсь, что все вернется на круги своя, и Сиенна снова закроется. Но она не закрывается:

– Рамон нашел. Настиг его, но эти монстры предпочитают смерть плену. Поэтому имя заказчика выяснить так и не удалось.

– Ты поэтому до сих пор на него злишься? – задаю самый главный вопрос. – Это не можешь простить?

– Нет, – она мотает головой, и этот отчаянный жест острее всех слов. – Наверное, нет. Никто не мог предвидеть, что меня закажут. Он тоже не мог. Но он меня бросил. Когда увидел с этим порванным горлом. Когда узнал, что я потеряла нашего волчонка. Когда мне больше всего нужна была его поддержка. Он бросил! Меня. Мать. Стаю. И стал верховным старейшиной. Он предпочел месть мне!

Я так прочувствовала боль Сиенны, что у меня защемило сердце. Быть покинутой любимым – это не просто больно, это несправедливо.

– Это его не оправдывает, но, думаю, он хотел защитить тебя. Пусть даже выбрал такой странный способ.

Глаза Сиенны вспыхивают холодной яростью, от грусти и отчаянья не остается и следа:

– Я тоже в это верила. Считала, что Рамон отгородился от всех. Что никого так никогда и не впустит в свое сердце. Одинокий волк. Но потом он привез тебя. Беременную его волчонком. Снизошел до того, чтобы просить Мика о помощи. Он словно стал прежним. Таким, каким он был, когда мы были парой. Я увидела его влюбленным, и уже тогда поняла, что мне нужно за тебя молиться.

– Чтобы со мной не случилось того, что случилось с тобой?

– Да. Уверена, история бы повторилась. Рамон снова потерял бы семью и отправился искать невидимых врагов. Еще более безумным и поломанным.

У меня холод по спине от нарисованного Сиенной будущего, отчего я ежусь. Но еще больший холод охватывает меня после ее слов:

– Я хочу, чтобы он оказался мертв, Венера. Я хочу, чтобы все это закончилось. Тот, кто на него охотился… Он останется ни с чем. Рамон получит возмездие. Ты же будешь жить и растить свою малышку.

На языке осадок горечи от нашего разговора. От разговора и от всей этой истории. Грустной, несправедливой и жуткой. Обидной. Потому что мне обидно за Рамона, который устраивает всех страдающим, а вот счастливым, живым и здоровым он всем мешает.

– А ты? Что будешь делать ты? – интересуюсь сухо.

– Наконец-то прощу его.

– Сомневаюсь, что у тебя это получится, – поднимаюсь из кресла.

Изучающая каминную полку Сиенна вскидывает на меня голову, врезается в меня взглядом.

– Объясни.

– С удовольствием. Вы все говорите, что любили Рамона. Но на самом деле это не так, если общее прощение он может заслужить исключительно собственной смертью.