Марина Эльденберт – Лиарха (СИ) (страница 93)
Никто больше не умрет. А особенно —
Последняя мысль отзывается во мне с такой силой, что я не сразу замечаю втекающие в меня вибрации рычащей под водой земли. Я позволяю ей пройти сквозь меня волной, стирая последнее, что держало меня на земле — человеческое тело.
Казалось, что на меня обрушилась вся существующая в этом мире сила, но, когда я плавным движением взмыла вверх, собирая ее из каждой капли бьющей сквозь землю стихии, прочла изумление в нечеловеческих глазах застывшей напротив женщины.
Синяя вспышка уже не кажется яркой, я просто вижу, как спирали фонтанов врезаются в наш, и как мощь воды вспарывает пространство.
Меня выбивает из потока клубящихся вокруг волн, женщину — тоже.
Я разлетаюсь брызгами, чтобы спустя мгновение весьма ощутимо приложиться локтями о земляные бугры, фонтаны рассыпаются, заливая все вокруг, а я поднимаюсь, поскальзываясь, и бросаюсь к нему.
К Лайтнеру.
Сама не знаю, почему это для меня так важно.
Почему для меня так важен он.
Не те, бегущие издалека к нам, а именно он. У него мокрые волосы, но кожа сухая, как старая бумага. Кажется, она вот-вот пойдет трещинами, как земля под нами и как его губы. Он пытается что-то сказать, но ему это не удается, потому что внутри он — такой же сухой, как снаружи.
Не представляю, как, но я это чувствую, и когда его рука бессильно падает вниз, я кладу руки ему на грудь.
— Вода — это жизнь, — говорю больше себе, чем ему.
Я не знаю этого парня, но я знаю, что если умрет он, я умру вместе с ним.
Если его не станет, моя пустота станет абсолютной.
Поэтому сейчас я просто мысленно повторяю ставшие для меня каким-то заклинанием слова, снова и снова. Снова и снова.
Собираю силу воды, дрожащую на пальцах, и возвращаю ему.
Капли вихрями оседают на его пересохшей коже, отказываясь впитываться, стекая на землю, но я продолжаю. Если воду можно забрать, ее же можно вернуть, верно? Не может быть, чтобы было нельзя, просто не может быть!
Я понимаю, что у меня ничего не выходит, когда он закрывает глаза.
И когда вода на моих щеках становится слишком соленой и слишком горячей. Его сердце… Я вообще его не слышу, не чувствую ни одного удара в руки. Даже когда в моих ладонях собирается сила, которую я чувствую, как себя. Я готова отдать ему ее всю, всю до капельки, только чтобы он жил, пальцы дрожат, когда я расстегиваю на нем грубую ткань, а потом в них ударяет дикой болью.
Дикой болью ударяет прикосновение к его обнаженной коже, вокруг нас собирается облако брызг, а от влажности даже дышать становится тяжело. Я пропускаю ее через себя, отдавая ему без остатка, несмотря на то, что неведомый мне огонь обжигает руки уже по запястье, а из-под моих ладоней на его груди распускается красный цветок.
Который неожиданно сменяется голубым сиянием. Все то, что клубилось вокруг, во мне, над нами, врезается в него сквозь меня. В него, в меня, в нас, и удар сердца под моими ладонями будто подбрасывает над землей.
Я не верю своим глазам, когда его кожа вновь становится нормальной, а с губ срывается глубокий вдох.
— Осторожнее!
Этот крик раздается совсем рядом.
Лайтнер успевает открыть глаза, я — вскинуть голову, когда ночь разрывает вспышка выстрела. Занесенная над нами водная плеть рассыпается брызгами, а женщина, чудом не убившая нас, сейчас такая же, как мы все, из плоти и крови, качается и оседает на землю. Я успеваю только заметить, как парень в очках с абсолютно зверским выражением лица опускает оружие, а потом к нам бросаются все. Кто-то зовет его по имени, кто-то меня, кто-то даже касается моего плеча, кажется, спрашивает, как я.
В этом шуме я слышу только его дыхание и его голос.
— Хидрец, — хрипит он. — Столько лет катался, но только сейчас понял, что чувствует доска.
Все смеются.
Кроме меня. Все, что я чувствую сейчас, это:
Я все еще не понимаю, что это значит, это странное чувство, но мне и не надо это понимать. Я опускаюсь прямо в воду, глядя в незнакомые лица склоняющихся над нами, и над ними выхватываю взглядом кусочек неба.
Бесконечного, какой могла бы быть моя пустота.
И какой она уже никогда не станет.
Глава 41. Лиархи и въерхи
За последние сутки я столько раз был на волосок от смерти, что уже сбился со счета. Не день, а аттракцион «Останься в живых»! Казалось мне мало переломаться на скалах или развернуть гигантскую волну, я подставился под удар Карринг, которая решила буквально выжать из меня всю воду. И выжала бы, если бы не моя Вирна!
Я соскребаю себя с земли, мокрый, как едх, и до едха счастливый. Игнорирую всех и вся, сгребаю в охапку девушку, ради которой можно и умереть, но совершенно точно ради которой хочется жить, прижимаю ее к груди.
— Синеглазка, — шепчу хрипло. С горлом у меня все в порядке, по крайней мере, по сравнению с тем, как я чувствовал себя пару минут назад, сейчас все замечательно. Просто у меня нет слов, чтобы передать все, что я чувствую к ней. Безумную нежность или любовь за гранью. Все это у меня получается вложить в короткое: — Вирна.
Даже не сразу улавливаю, что она не обнимает меня в ответ, но, конечно же, я замечаю, когда она отстраняется, высвобождаясь из объятий.
— Это действительно мое имя? — спрашивает она.
— Что? — у меня вырывается смешок. — Каким оно может быть еще?
Мэйс хмурится, всматривается в мое лицо, будто изучая заново. Наверное, я выгляжу так же, пытаюсь запомнить, впитать в себя каждую ее черту, каждый взгляд, каждый вдох.
— Я не знаю. Я ничего не помню.
— В смысле, не помнишь? Что именно не помнишь?
— Ничего не помню, — качает она головой. — Я не помню тебя.
Мне кажется, она шутит, но Вирна не спешит смеяться, воскликнув: «Попался!» Мэйс продолжает меня рассматривать, как рассматривают незнакомцев при первой встрече.
— Ничего не понимаю, — я холодею. — Как меня зовут?
— Лайтнер, — выдыхает она, и, прежде чем я успеваю обрадоваться, указывает на Хара: — Так он тебя назвал. И она тоже.
Вирна старается не смотреть на валяющуюся на развороченной земле Дженну Карринг. Которая уже совершенно точно не поднимется. Родрес достал ее, потому что Карринг снова приняла человеческую форму — после того, как Вирна вышвырнула ее из водного вихря. Мне еще повезло, что Дженна провалялась без сознания, пока Вирна меня вытаскивала.
— Этого не может быть, — говорю скорее для себя, чем для нее. Подаюсь вперед: — Ты не помнишь меня? Не помнишь, что мы чувствуем друг к другу? Ничего ко мне не чувствуешь?
— Чувствую, — повторяет она и смотрит на мои ладони на своих плечах: сначала на одну, потом на другую. — Я рада, что ты жив.
Вот вроде она рада, а мне хочется взвыть от бессилия и ярости. Потому что точно так же она могла сказать про Родреса, которого едва знала, или про генерала Р’амриша, которого вообще видела впервые в жизни. Она меня спасла, но, наверное, как спасла бы любого на моем месте.
— Что он с тобой сделал? — цежу я, очевидно вид у меня при этом зверский, потому что Вирна отшатывается. И я мысленно даю себе пинка. Спокойнее, спокойнее, не нужно ее пугать.
— Он? — теперь она рассматривает остальных. Хара, генерала, целых и невредимых миротворцев, Родди и его отца. То, что мы прорвались в резиденцию — их заслуга. Б’игги общими усилиями выключили защиту и перехватили изображения с камер. По крайне мере, с внешних — так мы нашли Вирну, заодно Дженну. — Мне сказали, что со мной произошел несчастный случай.
— Несчастный случай — это рождение Диггхарда К’ярда.
— Кто такой этот… К’ярд?
Будущий труп!
— Лайтнер, можно тебя на минуту? — зовет меня ньестр Б’игг, а я смотрю только Мэйс в глаза.
Мне кажется, я умру, если сейчас отойду от нее, но нужно во всем разобраться.
— Я сейчас вернусь. Обещаю.
Вирна кивает, но я для нее такой же чужак, как и все остальные.
— Хар, присмотри за ней, пожалуйста.
Хорошо, что Лэйс и мелкие остались на побережье под присмотром Вартаса. Старшая сестра порывалась тоже участвовать в спасательной операции, как, впрочем, и патлатый, но я напомнил им, что Лэйс после такой перегрузки едва держится на ногах, а у Вартаса вообще нет силы, которая точно понадобится в противостоянии с Диггхардом. Девочкам по-прежнему нужна была защита, и они согласились отправиться в квартиру к Вартасу, хотя взяли с меня слово, что я вытащу Вирну, где бы она ни была.
Вот только Б’игги долго провозились с защитой, которую активировал Диггхард, и поэтому я не знал, что он сделал с Вирной. Не знал до этого момента.
— Не хочу тебя расстраивать, — говорит Родрес, когда мы отходим на несколько валлов, — но ей промыли мозги. На такое способна только одна машина, которая считывает воспоминания.
Едхова машина, изобретенная много лет назад для того, чтобы выбивать правду из преступников. Это если красиво, а если некрасиво — то существовала она для пыток и казней. И такая машина все время была в доме, в котором я жил большую часть своей жизни? Но главное — в нее запихнули мою Мэйс!