Марина Эльденберт – Девушка в цепях (СИ) (страница 51)
– Не смейте меня оскорблять! – выдохнула я.
– Оскорблять? – Орман хмыкнул. – Я говорю правду.
– Неужели? То, что ваше воспитание позволяет вам наплевательски относиться к мнению общества, еще не значит, что все должны вести себя так же.
– Ты определенно не должна вести себя так, как я. Но ты должна мне, и это неоспоримый факт.
Вот так, Шарлотта. Наверное, не будь этой донельзя странной прогулки и уютного поцелуя под пледом пальто, было бы проще, но он был. Так же, как яростный напор в мансарде, и веревки, плавящие тело, и сумасшедшая жажда прикосновений, которых я всеми силами старалась избежать. Тщетно. Ничего удивительного, если вспомнить все, что предшествовало этой поездке. Его ультиматум в нише, клеймо на запястье, сны, в которых он превратил меня в куклу. Желание извиниться за свою резкость растаяло без следа, я отвернулась и уставилась в окно.
Ехали мы через центр.
По какой-то причине Орман решил собрать все самые загруженные улицы, и, наверное, это к лучшему. Я смотрела на бесконечные вереницы домов, тянущихся за окном, на мельтешащих людей. На одной улочке мы наглухо встали, подпертые несколькими экипажами, продвигающимися в час по чайной ложке из-за оживленного ближе к обеду движения.
Смотреть здесь было особо не на что, сплошняком лавочки и магазины. Я рассматривала выставленный товар исключительно потому, что не хотела смотреть на Ормана. До тех пор, пока мобиль не поравнялся с огромной витриной, в которой я увидела платье. Это платье… оно было роскошно даже на манекене. Малахитовый цвет сглаживал откровенность фасона: открытые плечи и лиф без рукавов. Рукава к нему полагались, но они крепились отдельно – пышные, полупрозрачные и невесомые, из органзы. Собственно, эти рукава и были главным украшением платья, они, а еще бархотка со вшитой в нее камеей.
Платье было прекрасно, вот только боюсь, оно обречено стоять на витрине до скончания века. Или до той минуты, когда его сменит другое, более подходящее нашим модницам по стилю.
«Модный дом мадам Гренье», – гласила вывеска над дверью, и тут я вспомнила. Именно об этом магазине рассказывала Лина: кажется, его открыла вэлейская модистка, уже достаточно давно. «Не представляю, кто покупает у них наряды, и как они еще не разорились, – заявила подруга. – Ни одна уважающая себя леди или мисс не пойдет в магазин готового платья, тем более с такими откровенными фасонами». После нашего разговора я собиралась дойти и посмотреть магазин сама (как художницу меня вдохновляло все необычное), но как-то не представилось удобного случая.
Платье действительно было весьма откровенным, а еще…
Оно не вписывалось в нашу реальность, как моя «Девушка».
Мысль об этом показалась донельзя странной.
– Хочешь примерить? – насмешливо поинтересовался Орман, проследив мой взгляд.
– Вовсе нет.
– Ну разумеется. Другого ответа я и не ждал.
– Рада, что вы настолько хорошо меня изучили, – огрызнулась.
– Тебя не надо изучать, Шарлотта. Тебя можно читать как открытую книгу, вот только ты сама так и не удосужилась себя прочесть.
Как же меня раздражает эта его непробиваемая самоуверенность! Особенно в том, что касается меня.
– Возможно, у вас что-то со зрением, – парировала я и отвернулась.
– Возможно, – хмыкнул Орман.
И до самого Дэрнса больше не проронил ни слова.
11
К счастью, обедали мы сегодня не вместе: это избавило от возникшей неловкости, которой с лихвой хватит во время позирования (по крайней мере, в этом я была уверена). Холодная отчужденность Ормана почему-то цепляла сильнее, чем мне бы того хотелось. Он был таким разве что в самом начале нашего знакомства, вплоть до того сна, после которого я угодила сначала в библиотеку, потом в кабинет Вудворда, а затем и в особняк Ормана.
Обедать меня усадили в огромной столовой, где Тхай-Лао подал мне самый обычный суп (без иньфайских изысков), чему я тоже была несказанно рада. Нет, узнавать и пробовать новое мне всегда нравилось, но в сложившихся обстоятельствах чем меньше потрясений, тем лучше. Прокручивая в голове все случившееся, я то ругала себя за свою резкость, то напоминала о том, что даже магия во мне проснулась благодаря Орману. Если бы не его показательно-воспитательные методы, жила бы я сейчас спокойно и ни о чем не догадывалась. Точнее, жила бы как обычно…
Хотя что-то мне подсказывало, что как обычно уже не будет.
Просто потому, что «Девушка» расколола мой мир на «до» и «после», как в свое время я поступила с героиней сюжета. Я упорно гнала эти мысли прочь, но они все равно мешали наслаждаться обедом. В огромной столовой в спокойных кремово-золотистых тонах, еле слышно тикали часы. Тишину нарушали только они, да еще завывание ветра за окнами: метель усилилась, и в прогалинах раскрытых портьер метались снежные вихри.
С одной стороны, это было мне только на руку: наверняка в такую погоду ее светлость захочет остаться дома. С другой (это другое заставляло меня то и дело покусывать губы), между нами самая настоящая пропасть. Пропасть не только в положении или в возрасте, я ведь просто девочка, которую она видела один раз и которой дала совет. Которым эта девочка не воспользовалась.
Захочет ли она меня выслушать?
Нет, не так… согласится ли она вообще меня принять?
Мысли эти были гораздо более пугающими, чем мысли про «Девушку». И о том, что моя жизнь больше никогда не вернется в прежнюю колею. Поэтому когда спустя полчаса после подачи пудинга с ягодами (в котором я едва поковырялась ложечкой несмотря на умопомрачительный вкус) в столовую заглянул Тхай-Лао, я вскочила с места с недостойной для мисс прытью. Готовая идти за ним куда угодно, лишь бы не оставаться одной, с этими мыслями наедине.
Орман уже был в мастерской, смешивал краски, и в мою сторону даже не взглянул. Словно я действительно была даже не натурщицей, а реквизитом, который можно переложить с места на место.
Пожалуй, так даже лучше.
Всяко лучше, чем когда он смотрит на меня так, словно раздевает взглядом, и этим же взглядом ласкает ярче, чем оплетающие мое тело веревки. И в разы лучше, чем когда он говорит, что я маленькая ханжа. Просто для него нормы приличия – нечто незначительное, через которое можно спокойно перешагнуть и идти дальше. Не представляю, какое у него воспитание, но уж кто-кто, а я точно не ханжа!
На этой мысли я чуть не порвала платье, когда выпутывалась из него. Просто дернула рукав слишком резко.
– Так торопишься раздеться, Шарлотта?
– А я уже успела порадоваться, что вы молчите, – хмыкнула я.
И отметила очень странный факт: к лицу даже краска не прилила. Привыкаю, наверное.
– Не могу молчать, когда ты так рьяно стремишься продолжить наше сотрудничество.
Вот почему у него даже слово «сотрудничество» звучит порочно?
– Между прочим, я не ханжа.
– О, так мой маленький выпад все-таки тебя задел.
– Меня задевает, когда обо мне судят поверхностно.
– Пора бы уже привыкнуть. Люди в большинстве своем судят поверхностно – по выражению лица, красоте или уродству, а еще по одежде.
Волосы распустила без сожаления: прическу проще не придумаешь, и придать ей прежний вид не составит труда. А вот платье осторожно сложила в изножье, чтобы не дай Всевидящий не помялось или не обзавелось лишними складками. В доме ее светлости мне надо выглядеть безупречно.
– Каюсь, подумал, что твой интересный вид был исключительно для меня.
– Что?
– Твой наряд, Шарлотта. Думал, что ты оделась так для меня.
Орман думал, что я наряжалась для него? От неожиданности даже замерла, пытаясь дотянуться до шнуровки корсета. Это платье без корсета смотрелось нелепо, а за несколько месяцев я научилась затягивать его сама. Не так плотно, как если бы у меня была помощница, но у меня была только мисс Дженни. Шнуровка вызывала у нее исключительно кусательно-игрательный интерес, не считая того, что мисс Дженни – кошка.
– Да, именно так я и подумал. – Он отвел мои руки в стороны. Сейчас в его прикосновениях не было нежности или мягкости, я даже вздрагивала, пока он распускал шнуровку. – Наивность свойственна не только юным особам.
Это он сейчас о чем говорит? На миг захотелось объяснить ему,
– Лучше молчи, Шарлотта. Искушение свернуть тому, к кому ты собираешься, шею, и так слишком велико.
Запоздало поняла, что он говорит об Ирвине. То есть о том, что я вот прямо после позирования оденусь, отряхну платьице и побегу к нему на свидание?! Но больше всего меня поразила угроза: угроза, высказанная тем небрежным тоном, которым принято отказываться от приглашения на чай.
– Не слишком ли многое вы себе позволяете? – сухо спросила я.
– Не больше чем ты, маленькая мисс Сама Благопристойность.
Он дернул шнуровку так, что она взвизгнула, а в следующий миг корсет чуть не свалился к моим ногам. Я прижала его к груди и резко обернулась.
– Если с головы Ирвина упадет хоть один волос…
– То – что? – Под маской лица не видно, но сейчас оно представлялось мне выточенным из мрамора.
– Я вам никогда этого не прощу!
– Думаешь, это имеет значение? – Сквозь стальные глаза сверкнула насмешка. – На кровать, Шарлотта.
Всевидящий!
Я всерьез собиралась принять помощь этого человека?!
Отвернулась, чтобы скрыть дурацкие, совершенно непонятные слезы. Плакать можно было из-за Ирвина или из-за леди Ребекки, но только не из-за этого беспринципного, жуткого, бессердечного монстра! Запуталась в нижнем платье, которое стягивала дрожащими руками. Белье привычно запихнула подальше, чтобы не оставлять на виду. Шагнула к кровати и только сейчас вспомнила.