Марина Даркевич – Осенняя молния (страница 42)
— Ты бы предпочла связать себя бессрочными узами с человеком, который почти такой же безбашенный, как и ты, но может в любой момент стать инвалидом или покойником?
— Знаешь, я не настолько сильна, чтобы решиться на это. Сережа мне сказал «уходи» и я ушла. Казалось бы, должна испытать облегчение, но его нет. Наоборот, только пустота и тяжесть. Причем одновременно.
— Это обратная сторона свободы, Оля.
— Нет, Ленчик. Когда ты одна, это не свобода. Ни с какой стороны. Свобода — это когда у тебя кто-то есть, и ты не ощущаешь давления с его стороны.
— Так это уже любовь. Нормальная, хорошая любовь.
— Любовь есть свобода?
— Ну а почему любовь и свобода должны друг другу противопоставляться?
— Лен, а как же верность, про которую мы с тобой и не только, кстати, уже так много копий сломали? Еще на форуме начинали.
— Так ты сама, вроде, всегда выступала за свободные отношения, или я ошибаюсь?
— Проверяешь мою голову на эластичность? Я не так давно с одним парнем спорила на этот счет. Приводила простой пример: вот образовался союз из двух любящих сердец, говоря высокопарно. Мужчину трогать не будем, спросим женщину: «Ты будешь ему всегда верна? Ни с кем и никогда не изменишь?» Что она ответит? Конечно, буду верна, изменять не буду. И ответит ис-крен-не! Она сейчас в это верит безоговорочно. Она плюнет в лицо тому, кто посмеет усомниться в ее словах. Она настолько любит своего мужчину сейчас, что умрет за него, если понадобится. Но знает ли она, что случится через три года? Пять лет, пятнадцать? Когда окажется в объятиях другого мужчины, с удивлением вспоминая свои клятвы… Если вообще вспомнит о них.
— Сейчас ты считаешь иначе?
— Лена, сейчас у меня в голове такой беспорядок, что я и сама не знаю, что думать. Пока Сережа мне не сказал одну вещь, я почти готова была связать себя с ним, несмотря на его проблемы.
— Что он тебе сказал?
— Что я слишком люблю доминировать. Причем не только в постели. А он никогда не сможет быть ведомым. Он — мужчина до мозга костей. СамЭц.
— Из тех, что в
— Именно. Такие если и делают это, пусть даже из любви, но без всякого удовольствия. А я это чувствую. И мне не нужно, чтобы мужчина делал мне приятное из одолжения либо переступая через себя.
— Вот видишь… Так может, и плакать было незачем?
— А ты себя тоже всегда спрашиваешь перед тем, как плакать — надо или нет?
Лена рассмеялась. И воскликнула:
— Оля! Перестань рефлексировать! Включай камеру, неужели ты меня еще можешь стесняться?
Ольга щелкнула мышкой. На экране появилось улыбающееся лицо Лены, а внизу, в уголке, Ольга, как всегда, увидела себя. И то, право, чего страшного? Немножко глаза припухли, с кем не бывает…
— Он собственник, наверное, да, Оль?
— Скорее всего.
— Ваш возможный союз, даже если бы не было таких проблем, долго бы не продержался. Вы очень скоро начали бы серьезно цапаться между собой, и рано или поздно ты нашла бы себе парнишку на стороне. Который дал бы тебе то, чего не мог дать Сергей.
— Вероятно, ты права, — неохотно согласилась Ольга.
— Да ты и сама понимаешь, что я права. При этом ты бы продолжала любить его.
— А совесть…
— Совесть, Оль, у нас, женщин, тоже штука такая… Эластичная.
Теперь засмеялась и Точилова.
— Так может, действительно, надо чуть шире толковать понятие свободы. Чтобы не растягивать совесть?
— Вот, а ты еще Коэльо не читаешь! У него там чуть не в каждой книге, если супружеская пара, то оба изменщики, но живут при этом дружно. Правда, иногда случаются эксцессы, но такие, что в реальной жизни маловероятны.
— Лен, жизнь отличается от романов… Я согласна, что близкие люди могут давать друг другу определенную степень свободы. Если установки заранее обговорены, то и «левак» в открытую, наверное, возможен. Но опять же, не надо забывать, что Коэльо писал все больше о Европе. А там, как ни крути, жизнь другая. И отношение к супружеской верности-неверности у парижского сценариста и нашего водителя маршрутки не может быть одинаковым.
— Ты среди нашей богемы не вращалась. Московская, судя по всему, мало чем отличается от парижской. Думаю, у нас нравы даже посвободнее будут. Ты была в Европе?.. Вот. А я была. Несколько раз. Но процент богемы действительно слишком мал от всего количества людей. И Францию, и Россию в основном населяют не сценаристы, а водители маршруток. Которым свобода в отношениях противопоказана в принципе. Да и зачем она им? Не в коня корм. Представь себе: вот идет пивное брюхо, волосатые ноги, опухшая рожа. Супруга примерно такая же. Такой мужик, вырвавшись «на свободу», первым делом что сделает? Конечно, найдет старых друзей — разведенных или неженатых — и надерется с ними. Утром проснется в полицейском участке, и хорошо, если не избитый или сам кого не избил. А если не надерется, то снимет «телку». Причем в лучшем случае мотивация будет такая — «смена впечатлений». Надоел хлеб, хочу пироженку. Чуйства, лябоффь? Не смешите мои сандалии… с грязными носками под ними. И спасибо, если потом не придется лечиться от какой-нибудь гадости. И жену лечить. А самый прикол будет, если «телка» через месяц этаким бонусом заявит, что залетела, а денег у нее нет… Другая крайность — богатые бездельники. Вот уж у кого свободы выше крыши, а что с ней делать — многие просто не понимают.
— Это как у Мураками в его «Меланхолии», где перейдены все мыслимые и немыслимые линии. В первую очередь по причине безделья и нищеты духа.
— Оля. Я прочитала ВСЕГО Мураками, ты ничего не путаешь? Нет у него такого романа!
— Так ты говоришь, видимо, о том, который Харуки? А я о том, который Рю. Однофамилец.
— Ты же не читаешь современную литературу?
— Очень мало. Но кое-что листаю. От скандальной или модной прозы иногда не могу удержаться.
— Это в очередной раз доказывает, что ты, Оля, где-то в глубине души довольно богемная девушка.
— Может быть, и так, Лен…
Пауза.
— Ну, как ты? — спросила блондинка.
— А знаешь… Вроде ничего.
— Завтра будет еще легче.
— Точно?
— Точно. Уж поверь моему опыту.
ПЯТНАДЦАТЬ
Капитан Столетов подошел сбоку и уставился тяжелым взглядом в сидящего за столом парня.
— Ты понимаешь, в связи с чем тебя задержали? — спросил полицейский.
— Реально не понимаю, — ответил коротко стриженый развязный молодой человек лет двадцати двух в полосатой тенниске с расстегнутым на все пуговицы воротом. Кисти рук, схваченные «браслетами», он держал на коленях.
— А как насчет угрозы убийством?
— Пфэ, — парень криво усмехнулся, поглядев чуть в сторону. Там, возле зарешеченного окна сидел, позевывая, плечистый сержант с дубинкой на поясе. Задержанный, несмотря на свой напускной кураж, этого сержанта побаивался.
— Ты бы не пфэкал, Толмазов, — посоветовал Клим. — Твой дружок, наверное, знает больше… Как думаешь?
— Не знаю, о каком дружке речь… — Задержанный демонстративно скрючился, заглянув себе между ног.
— Остроумный, да? А ведь и верно — этот «дружок» как раз знает точно… Кого вы там с ним оприходовали без согласия, а?
— Да ладно, начальник…
— А потом ты стращать начал, что живот девке вспорешь, если она на тебя заяву напишет.
Толмазов заметно «спал с лица». Видимо, такого он не ожидал. Но промолчал.
— Ну так как? Про второго дружка, не этого… — Столетов показал пальцем в пах Толмазову, — а про гражданина Вакуленко, знаешь, что тебе скажу? А то, что пока ты тут клоуна корчишь, он дает признательные показания. И пойдет как свидетель. А ты пойдешь по сто тридцать первой. Сколько там лет дают, Матонин?
— Ты же офицер, сам должен знать, что до шести, — сипло протянул сержант.
— До шести? Ах, да, угроза убийством… Хороший прокурор это учтет обязательно. А вот я забыл, мне простительно… А через сколько часов после прибытия на зону по такой статье клиент начинает сверлить себе ложку?
— По такой статье зэк еще по этапу идет, а на зоне его уже ждет посуда с дырками, — заржал Матонин.
— Не надо на понт меня брать, — прошипел Толмазов.
— А может, и правда, не надо, а? — чуть наклонился над столом Столетов, что при его гигантском росте выглядело довольно внушительно. — Давай на понт возьмем Вакуленко? А ты пойдешь как свидетель…
— Тогда мне на район лучше не возвращаться. Кенты не поймут. А однажды могу и не проснуться.