Марина Чигиринова – Прибежище смерти (страница 2)

Отец, кряхтя забирался на лавку ближе к окну. Место у окна, причем с той стороны, с которой видно дорогу, было отцовским, привилегированным. Всем было очень интересно наблюдать за тем, кто может появиться в окне, других событий в деревне было мало. Дом был предпоследним в деревне Федосеево, дальше была полуразвалившаяся избушка старой вдовы. В окно можно было увидеть только эту старушку, которая редко ходила мимо них, в соседнюю деревню, к родственникам; или тех, кто шел в лес или на кладбище. На мысу, было старенькое кладбище, куда местные ребята побаивались ходить.

Отец прилег отдохнуть прямо на пол, на тканую пеструю дорожку, он вымотался и в такую жару и больше работать не мог. Пол приятно холодил и снимал усталость. Леня пошел корить жерди – если с них не снять кору, они быстро сгниют. А остальные, младшие и мама, пошли чистить и вязать чеснок в ровные косички.

Так день начал клониться к вечеру. Ленька нервничал. Он уже все твердо решил, страх его мучил, но он не хотел больше этой скучной жизни. Надо бежать! Он там найдет Митьку, и тот ему поможет. Он многое мог, умел читать и писать, в школе его хвалили за способности. Далеко не все в их деревне ходили в школу. А их, троих, родители гоняли в начальную церковно-приходскую школу за десять километров, в другое село в любую погоду. Дети обижались на родителей, считали это жестоким…

Звуки гармошки печально полились над порозовевшей гладью озера, это означало, что день закончен, и можно отправляться на боковую. Это сосед, Игнат, выпив самогона, всегда так провожал летний денек. Он сидел на крылечке, обращенном к озеру и зашитом с боков, от ветра, и выпитый самогон будил в нем лирические чувства. Никто не мог его угомонить, ни жена ни возмущенные соседи, которым хотелось отдохнуть. Но вскоре все привыкли, и воспринимали эту музыку как неотвратимое явление природы. Единственное, с чем не могла смириться Агафья, с постоянным уничтожением ее запасов самогона и браги. Смотрела на седого Игната и вспоминала, как еще недавно он был-ярко рыжий, волосы и борода колечками и заводной – искры из глаз. Она узнавала молодого мужа в быстро взрослеющем сыне – Матвейке, тоже рыжем и непутевом. Работать не хочет, бегает, как оголтелый за девками.

А в муже как будто кто-то погасил свет – он поник, и к сорока годам стал совсем седым и сгорбленным. Его постигло глубокое разочарование в своей жизни, в новой власти и в бестолковом сыне, который периодически исчезал неизвестно куда.

Все ждали от новой власти послаблений, крестьяне ждали земли в собственность, но пока ожидания не оправдывались.

То тоска и боль, то забытая молодецкая удаль и размах звучали в музыке Игната.

Ленька тихо сложил в мешок из дерюжки несколько луковиц, подсохшую краюху хлеба и пару сухих окушков, которых много прошлым летом наловили с братом – Панасом и закопал мешок в сенях, среди ветоши и старой обуви.

Ночью он ворочался на жестком настиле из досок и совсем не мог заснуть.

Когда, после четырех утра, забрезжил свет, и стали в темноте вырисовываться силуэты спящих домочадцев, он увидел ярко проступивший лик на иконке, который смотрел на него как живой. От тревоги и возбуждения резануло в животе, он тихо встал и, босиком, прихватив одежду, вышел в сени. Там он откопал свой мешок, перебросил через плечо выходные ботинки, связанные шнурками. Они были потертые старые и уже маловаты, но других не было, и эти нужно беречь. Тихо пробрался в курятник, вытащил из-под сонной курицы теплое яйцо и выпил его. Считай позавтракал. Потом посмотрел издалека на темнеющие окошки родного дома и быстро, босиком пошел по дороге. С каждой минутой его шаг становился тверже, уверенней, и радостное возбуждение разлилось по его телу.

Вот уже родное Федосеево осталось позади. Зарделось небо, солнце вставало за бугром, окружающая тишина нарушалась только тихим квохтаньем, потревоженных им кур, и лаем собаки у соседей, но и это скоро затихло.

Чтобы срезать путь, Ленька пошел через луг, и моментально ноги стали мокрыми от росы. Становилось зябко, но первые лучи солнца уже ласково грели плечи.

По мере того, как он все дальше уходил от родного дома, Леньку охватывала то радость, что он наконец вырвался, и его ждет новая жизнь; то тоска и жалость к оставшимся близким. Он сокрушался, что не оставил записку. Как они воспримут его уход? Наверное мама будет плакать, а отец рассердится, не простит. «Я заработаю, вернусь, буду помогать» – думал он, не зная что единицы, из покинувших деревню, добивались удачи, а остальные пополняли ряды деклассированных элементов, перебивающихся случайными заработками и болтающихся по ночлежкам Петрограда. Многие пополняли ряды бандитов и воров.

Он, ловкий и быстрый, на ходу вскочил в открытый вагон товарного поезда, замедлившего ход на повороте в лесу. В животе урчало от голода, и не смотря на принятое решение экономить еду, он достал краюху и стал ее немножко откусывать по краю. Загрустив, он вспомнил сестренку, Дусю, как она, еще малышкой, выделяла его, вихрастого паренька, из всех, и тянула к нему свои пухлые ручонки. Как она вкусно пахла молочком! Он уже скучает по ней.

Он не заметил, как уже жадно откусывал от краюхи, оставив только маленький кусочек горбушки. «Не то не се..» – и он отправил в рот остатки. Почувствовал приятную сытость, которая прибавила ему оптимизма. Он же едет не на пустое место! Его ждал Митька! Леня достал, уже ставший ветхим, краешек от газеты, с его адресом. Теребя этот скрученный листик он чувствовал себя сильнее.

Митька был старше Леонтия на пять лет, поэтому с детства Ленька смотрел на него с уважением и брал с него пример. Однажды Митька с братом валили лес, и большое бревно ему повредило ногу. Как ни старались, как ни лечили его, даже в город возили к фельшеру, но Митька так и остался хромым. Но это не мешало ему в жизни, он был рукастый и толковый, одним из первых уехал в город и, говорят, хорошо там устроился. Матери писал, что работает на заводе, ни в чем не нуждается. Звал Леньку к себе.

Друзей у него было не много, почитай, один – Федор. Он с детства был маленьким старичком, неразговорчивым, хмурым. Как ни встретишь его – все в делах, все с отцом, то пасут, то косят, то сеют. Но иногда он заходил к Леньке и они вместе шли вечером посидеть на завалинке, отдохнуть от работы, осенью и весной, в прохладные дни, там было теплее. Сидели молча, почти не разговаривая, но так привыкли к таким посиделкам, что когда Федька болел, Леонтий места себе не находил, скучал.

А однажды что-то как лопнуло в Федьке, и он расплакался, и говорил, говорил… Рассказывал, как отец его бьет, мать куском хлеба попрекает, что в семье больше любят старших сестер и брата. Потом всхлипнул раз, размазал слезы с грязью по мокрой мордашке и снова, как одеревенел – опять ни слова из него не выжмешь.

Все ближе они сходились с Федором, Леонтий чувствовал в нем родственную душу, уважал за сдержанность и деловитость. Федор все умел, если у Леньки что-то не ладилось, Федор без лишних слов шел и помогал, хотя и шипела ему в спину мать: «У самого дел – не переделать, а он другому, бестолковому, идет помогать», но мальчишки не обращали на это внимания.

Любил они вместе косить, сначала Ленькин лужок выкашивали, а потом вместе шли на Федькино болотце косить. У Федькиной семьи были козы, и сена тоже нужно было много.

Шли вровень, плечом к плечу, а за ними трава ложилась ровными полосами и только слышно: «вжжик, вжжик». Залюбоваться можно такой работой. Чувствовали себя при этом единым целым; воинами, сражающимися с несметным полчищем врагов…

Так и росли. Федя был всего на год младше Лени, а рос плохо, на пол головы ниже Леньки, но был коренастым, широким в плечах и очень сильным.

Вдруг раздался страшный скрежет, поезд затормозил на станции. Ленька, аккуратно, крадучись, вышел из вагона, боялся вдруг его найдут, заметят. Спрятался в ближайших кустах и ждал отправления вагона. Сколько нужно будет ждать, он не знал, поэтому боялся далеко уходить. Ботинки надел, и с мешком на всякий случай не расставался. Снова хотелось есть, но припасы трогать не было боязно. Ленька заметил вдоль дороги домики с яблонями, яблоки уже спели и вполне годились в еду. Он перемахнул через забор, и стал рвать желто -зеленые яблоки, засовывая их за пазуху. Но тут поезд тронулся, скрипя и покачиваясь, а из дому выскочил мужик с палкой и бросился к нему. Придерживая рубаху с яблоками, Ленька в два прыжка подскочил к забору, перемахнул через него и едва успел догнать поезд, вскочил в последний вагон с каким-то хламом… Уютно устроился между каких-то пустых ящиков и тряпья.

И снова стал вспоминать как они с Федькой лазили в чужие огороды за яблоками в августе, под Спас. Воровать яблоки у деревенских мальчишек считалось не зазорным, и не воровством вовсе, а своего рода традицией. Часто они большой гурьбой, как саранча, налетали на чужие огороды, порой даже морковку таскали и смородину с кустов. У голодных мальчишек съедалось все.

Он достал из-за пазухи зеленое яблоко и с трудом откусил его: «Неспелое!» – сморщился от кислоты, но яблоко доел, а остальные ссыпал в свой мешок.

А потом в один обыкновенный, ничем не примечательный день, Федька пропал. Ленька искал его везде, но его нигде не было. Пришлось идти к нему домой, что было у них не принято и вообще, после Федькиных рассказов Ленька недолюбливал его родителей.