Марина Безрукова – Я думала, я счастливая... (страница 37)

Пока полупустой троллейбус гудел по освещенным улицам города, Соня с улыбкой вспоминала, как Тимур обеспокоенно расспрашивал ее о здоровье, пытался напоить горячим чаем и, перебирая ее тонкие пальчики в руке, заглядывал в самую душу темными участливыми глазами. Он восхищенно любовался ею и говорил о том, как ей к лицу беременность. Тимур сравнивал ее с мадонной и сожалел, что не может создать серию фотографий, посвященных ее светлому образу — будущей матери. Соня, как на исповеди, открыла ему все свои опасения и страхи, пожаловалась на тревогу и боязнь не справиться с состоянием Коли. Тимур кивал, утешал, целовал ее в голову и обещал, что силы найдутся. А если и нет, он всегда рядом и всегда готов помочь. Соня притихла. Тимур действовал на нее гипнотически. Он, наконец-то, вернулся, вынырнув из своего зазеркалья, пришел с той стороны, куда чуть не завело его угнетенное состояние и теперь от него веяло силой и уверенностью. Соне было хорошо и спокойно.

Дни сменяли друг друга, но Соня почти их не замечала. Настал день, которого она так ждала последние две недели — Коле разрешили поехать домой. Он вышел из больницы бледный, похудевший и измученный, с горой рекомендаций и запретов, но с полной уверенностью, что теперь восстановление пойдет быстрее. Со зрением картина пока оставалась неопределенной, но ухудшения не было, а перед выпиской Николай даже смог, напрягаясь и щурясь, прочесть еще одну строчку букв на таблице. Доктора предупреждали, процесс не быстрый, а для того, чтобы не сделать себе хуже, нельзя было читать и смотреть телевизор. И, конечно, пока никакой работы за компьютером и с бумагами. Больничный продлевали без вопросов, хотя рано или поздно появиться на работе придется. Но пока выплаты на карту приходили, да еще сердобольные коллеги насобирали приличную сумму в помощь. Но самое главное, он дома и рядом Сонечка. В первое время он даже просыпался по нескольку раз за ночь, чтобы убедиться, они снова вместе и Соня никуда не исчезнет.

К быту приспосабливался сложно. Его раздражало, что он стал неуклюж, а часто и беспомощен, особенно когда нужно было выполнить мелкую работу. Приходилось постоянно обращаться к Соне. Они оказались заложниками маленькой, беспорядочно захламленной квартирки. И поначалу Николай млел от круглосуточного присутствия Сони и ее милых, порой, неловких попыток оказать ему помощь. Как могла она его развлекала: читала вслух, выходила с ним на прогулку, экспериментировала с готовкой. Но Николаю почему-то становилось душно и тоскливо. Врачи предупреждали его о том, что эмоциональное состояние может пошатнуться, но Николай отмахивался: какие глупости, он же не Тимур-меланхолик. Он мужчина и знает, что такое ответственность, ему некогда вздыхать и лить слезы. Однако чем больше проходило времени на больничном, тем сильнее Николая охватывали паника и раздражение. По ночам он не мог уснуть, рисуя мрачные картины своей никчемности, а днем часто срывался из-за пустяков. Он не мог прочитать названия лекарств, а у Сони никак не получалось уяснить, в каком порядке их расставить и разложить, чтобы ему было удобнее. Прежде Николай никогда особенно и не вникал в такие детали. Если подхватывал простуду, то ложился на диван, а дальше оставалось только послушно открывать рот — у Тамары всё было четко и определенно: сколько, что и как часто. Поворчав на Соню, Николай ненадолго успокаивался, но потом вновь нервничал и злился — всё ему было не так. Соня старалась угодить, но получалось только хуже. При этом оба испытывали бесконечное чувство вины за то, что растеряли ощущение легкого, пузырящегося, как шампанское, счастья. В темноте Соня тихонько плакала, а Николай делал вид, что не знает об этом. Атмосфера бессилия грозила раздавить их обоих, как маленьких букашек, угодивших в ловушку.

Глава 33

В небольшой лужице галдели и толкались ошалевшие от солнца воробьи. Николай сидел на скамейке и чувствовал себя самой настоящей развалиной. Он выбрался в парк сразу после того, как Соня уехала в консультацию. Лениво шевельнулась мысль, что возможно и не в консультацию вовсе, или не только туда, но тут же затихла. Сидеть взаперти было невыносимо, и он вышел на улицу. До парка рукой подать, а там можно спрятаться в глубине и долго-долго гонять мысли по кругу. Соня осторожно предложила показаться доктору, который когда-то помог ей, а теперь помогает и Тимуру, но Николай наотрез отказался: еще не хватало прослыть психом. Как-нибудь справится сам. Это просто плохое настроение. Оно пройдет, как только он окончательно поправится и выйдет на работу. Каждый вечер перед сном Николай давал себе обещание проснуться полным энергии и сил и прекратить, наконец, хандрить и раздражаться по пустякам. Но открыв утром глаза, он с тоской понимал — ничего не выйдет, и сегодняшний день будет такой же мрачный, как вчера и как позавчера… Выть хочется. Иногда он заставлял себя принять контрастный душ, щурясь и вглядываясь в зеркало, не без порезов брился, щедро мазал лицо дорогим лосьоном и растягивал губы в улыбке. Но запала хватало ненадолго. К тому же, Соня сразу чувствовала его фальшь и не хотела подыгрывать. Да и правильно. К чему этот спектакль? Так и сидели, каждый занятый своим делом. Он бесконечно слушал длинные книги, изнемогая от безделья, а она уходила на кухню и раскладывала на столе узкие яркие ленты, собираясь делать картины. Но рисунок не получался, атлас сбивался в кучу, нитки путались, и Соня сгребала разноцветный ворох и раздраженно бросала в корзинку для рукоделия.

— А ты что? — спрашивал ее Тимур, выслушав тихое, почти монотонное, повествование Сони.

Смутные подозрения Николая в том, что Соня продолжает ездить в клинику, оказались небеспочвенны. Каждый раз она мучилась, но как неприкаянная приезжала к Тимуру. Его ровный спокойный голос, участие, теплые руки помогали пережить отчаяние. Она не могла достучаться до Коли и с каждым днем чувствовала, как теряет силу. Однажды ночью, когда снова тихо плакала в подушку, ей показалось, что произошедшая авария — это расплата за то, что она попыталась окончательно расстаться с Тимуром. Нужно было это сделать как-то по-другому. Не так резко, не так жестоко. Круг замкнулся, и она опять сидит рядом со своим учителем и просит совета, как наладить разваливающуюся на кусочки жизнь.

— А я просто живу. Как во сне. Я пыталась, много пыталась расшевелить Колю, но что-то с ним случилось. А я не понимаю, что… Он… он, как будто замерз…

Тимур хмурил темные густые брови, задумчиво тер ладонью лицо.

— Я думал, я отдал тебя в надежные руки, — расстроенно произнес он в сторону.

Соня сидела, поджав худые, как у цапли ноги, длинная ее коса уныло свешивалась на пополневшую грудь, устраивалась кончиками на круглом животе. Со стороны она напоминала нахохлившуюся от ветра и холода птицу, которая, как может, пытается защитить и спасти свое потомство.

Николай чертил прутиком головоломки у себя под ногами. Этот квадратик — он сам, кружок — работа и финансы, треугольник — Соня. Как бы всё это совместить? Ведь еще совсем недавно его хватало на многое: любить Соню, зарабатывать деньги и откладывать кое-что на будущее. А теперь даже на лекарства пришлось взять у мамы. Он с досадой отбросил ветку и откинулся на спинку скамейки, провожая взглядом женщину с коляской. Уже совсем скоро родится его сын, а папаша сидит здесь и льет слезы. Противно. До конца лета ему обязательно нужно успеть вернуться к работе. Эх, если бы не зрение. К остальному можно приспособиться. Он вспомнил о доме.

В последний раз, когда заезжал к матери, ему было там так хорошо и спокойно, что хотелось уткнуться в ее теплое плечо, прижаться, как в детстве и подождать, когда все неприятности пройдут стороной. Ольга Ивановна уловила настроение сына и снова принялась за свое:

— Сынок, возвращайся домой, к Томочке. Она тебя живо на ноги поставит. Смотреть же на тебя страшно! Похудел, как Кощей, осунулся…

Николай молча мотал головой. Он сидел на удобном диване, который сам и покупал матери, рассматривая полки с книгами, вычурные вазы — подарки на праздники, вышитые золотом иконы, и ему хотелось остаться здесь и больше никуда не торопиться, ничего не решать, ни о чем не думать.

Если бы мама хорошо отнеслась к Соне, то можно было на время переехать сюда. А Сонину квартиру сдавать. Не очень большие, но такие необходимые деньги. Но тут же отмахивался от этой глупой затеи. Дожился. Вместо того чтобы обеспечивать семью, скулит, как побитый щенок и к мамочке под теплый бок мечтает забраться. Осталось только ее пенсию себе присвоить. Тяжело вздыхал и уходил, чувствуя на себе расстроенный взгляд матери. Всем он доставляет одни лишь хлопоты. Поэтому в одиночестве виделось спасение. Только куда ему сбежать?

Приехал к Соне и снова попытался жить и строить планы. И снова, как будто в компьютерной игре — вроде бы, что-то делаешь, куда-то идешь, разговариваешь, а всё вокруг нереальное и искусственное. Иллюзорная красочная картинка, нет-нет, да и исказится, пойдут поверх кривые помехи, дрогнет изображение, снова выправится, а потом и вовсе исчезнет, рассыпется на ячейки. Соня тоже это чувствовала, поэтому старалась не досаждать. А Николаю нестерпимо хотелось, чтобы она его растормошила, зацеловала и вообще вдохновила на жизнь, как это случилось, когда вспыхнул их роман. Пустыми глазами смотрел он в прошлое, где был счастлив. Наощупь бродил там, выискивая кусочки радости, которые можно перетащить в настоящее. Понимал, что это невозможно. Нужно строить всё заново, но почему-то боялся. Страх буквально его парализовал.