Марина Белинская – Цена власти (страница 2)

И в тот момент, когда Олден вошёл в складку и та исчезла, они поняли, что больше его не увидят. Вместе с ним исчезли старейшины, Тодор, проводник и солнце, оставляя за собой лишь отражение в небе. Лучи искрились светом, но понежиться в них уже невозможно. Это была плата за клубящуюся в руках свободу.

Май, 634 год с захода солнца, город Бишрем

За окном стояла ночь. Освещённая огнями, осквернённая смертью и наполненная душераздирающими криками. Реки крови омывали улицы, сгустки магии парили над зданиями, взрываясь искрами, а изнеможённые люди укрывались в своих домах. Они надеялись, что это всего лишь кошмар, который закончится рано или поздно. Но с каждым днём надежды становилось всё меньше, а смирение душило костлявой рукой настоящего.

Тринадцать человек сидели в самом высоком здании, зовущимся цитаделью. Они тяжело дышали, иногда переглядывались, но в основном сосредотачивались на часах, встроенных в потолок. Как только песок в них перетечёт из одной части в другую, силы вернутся и сражения продолжатся. Но не все были уверены, что готовы к очередному бою.

За изысканными витражами цитадели вот уже несколько месяцев шла гражданская война. Она уносила жизни, ломала судьбы и уничтожала исторические памятники. Все людские виды гибли, страдали и ненавидели друг друга, самих себя и собственных предводителей. Они шли бороться за власть, воодушевлённые идеями и планами. А оказались в центре кошмарного побоища, где стиралась грань между жизнью и смертью.

Слишком много душ уносились прочь, чтобы в вечный покой успевали закрывать дверь.

– Вы разрушите город, если продолжите, – произнёс собравший всех Эдгар, зажимая пальцами переносицу. – Это не может продолжаться до всеобщей погибели.

Но остальные молчали, описывая взглядами злополучные часы. Одни в надежде, что смогут победить, другие с верой, что получится защититься.

Происходящее в Бишреме давно перестало ассоциироваться со счастливой жизнью и превратилось в вечную погоню за желанной властью. Но именно её, вопреки всем попыткам и убийствам, получить не могли.

– Просто отдай проводник одному из нас, и это закончится, – фыркнул Фатад, один из зачинщиков происходящего. – Думаю, правильность выбора объяснять не нужно?

Услышав это, Эдгар с силой ударил по столу, отчего часы над ними замерли, а песчинки застыли на месте, не перекатываясь, как прежде. Фатад оскалился и подорвался со стула, но, против воли, опустился обратно. Эдгар внимательно глядел ему в глаза, заставляя сидеть смирно.

Как Эдгар сохранял силу при действии часов, для всех осталось загадкой.

– Здесь говорят, а не бьются на смерть, – едва сдерживаясь, отметил Эдгар. – И ты либо подчиняешься этому правилу, либо выходишь навсегда.

Фатад стиснул зубы. Казалось, они даже скрипнули.

Последствия неподчинения Эдгару были излишне радикальны для необдуманных действий. Оказаться за чертой власти, к которой почти все присутствующие стремились, не хотел никто. Слишком много жертв, тяжёлых решений и сил потрачено, чтобы даже оказаться в этой комнате. Где все желали безоговорочной победы, отказываясь понимать, что она невозможна.

– Вам нужно принять, что никто здесь не займёт место хранителя, – утвердил Эдгар. – Затеявший войну за власть не может обладать целым городом.

– Ты поэтому нас здесь собрал? – не унимался Фатад. – Чтобы сообщить, какие мы недостойные?

Эдгар поднял хмурый взгляд на Фатада, но промолчал. Обернувшись, он подошёл к одному из шкафов и достал оттуда шкатулку. Вернувшись, Эдгар опустил её на стол, привлекая внимание остальных. Предмет был необычайно красив.

Ларец представлял из себя изумрудный прямоугольник с золотой окантовкой по основаниям и углам. Его бугристые стенки переливались и отражали лица присутствующих. А между углублением и крышкой было небольшое отверстие, в которое могла поместиться верхушка пальца.

Все они внимательно смотрели на шкатулку, понимая, что там лежит проводник. Тот самый символ власти, за который они боролись насмерть вот уже пару месяцев. Он был причиной унесённых жизней, поломанных судеб, нещадной боли в теле и голода самолюбования. Каждый хотел схватить проводник и прижать к себе, заполучив желанный трофей. Но они сидели смирно, зная, что никто, кроме Эдгара, не сможет его открыть.

Перед смертью последний из рода хранителей завещал шкатулку именно ему. Но Эдгара власть не интересовала. Его устраивала роль человека за пределами добра и зла, правильного и неправильного, хорошего и плохого. Словно призрак самой силы, он лишь следил за проводником, пока ситуация не коснулась границ дозволенного.

Придвинув шкатулку, Эдгар протянул палец внутрь отверстия. Послышался щелчок, и Эдгар потёр место укола. Ларец открылся, взмыл в воздух, и из него выпало содержимое. Но не такое, каким его представляли сидевшие.

Двенадцать кусочков некогда священного камня небрежно коснулись крышки, отдалённо напоминая проводник.

– Он раскололся этим утром, – пояснил Эдгар. – И воедино больше не собирается.

Значило ли это, что силы их покинут? Что произойдёт в день обновления? Как распорядится луна и вернётся ли солнце? Они не знали, более того – Эдгар тоже.

Единственные, кто, возможно, могли ответить на их вопросы, были старейшины, но те не шли на диалог уже шестьсот лет. Став не более чем равнодушной теневой фигурой, призванной передавать информацию и забирать лучших в свои ряды.

Некогда высшая сила бросила людей.

Они стали свободны, но уязвимы. Метод проб и ошибок оказался не выбором, а единственной дорогой. И боль заключалась в невозможности предвидеть неудачи. Они возникнут, а чего будут стоить – страшно вообразить.

– Вы заключите соглашение, – наконец произнёс Эдгар. – И получите каждый по кусочку.

В его голове вторила легенда, как проводник раскололся на сотни камней. И если он смог разлететься, то и его фрагмент способен разделиться, выбрав нескольких хранителей. Так считал Эдгар, но в нём всё ещё бушевали сомнения.

Стоило изучить вопрос, обратиться к другим, более древним и знающим людям, но времени не было. Эдгар не понимал, в какой момент граница дозволенного будет пересечена и чем это окажется чревато.

– Никаких войн, убийств и попыток победить друг друга, – продолжал Эдгар. – Каждое тридцать первое декабря вы будете проводить обновление в цитадели, и именно по вашим родословным будет передаваться камень.

– Предлагаешь нам править альянсом? – рассмеялся Фатад, осматривая остальных.

– Кто сказал, что вы будете править? – уточнил Эдгар.

Он обратился всё к тому же шкафу, забирая оттуда листы пергамента и перья. Обойдя стол в считаные секунды, он опустил перед каждым экземпляр соглашения, где перечислялись фамилии и оставалось место для подписи.

– Править будет совет, главой которого стану я, – утвердил Эдгар. – И с подписания тысячелетнего соглашения, – их глаза бегали по сроку свитка, который они должны подписать, – вы обязуетесь подчиняться общим решениям.

Условий было немного, все они перечислялись в свитке, но каждое удручало больше предыдущего. Это было не положение о власти, законе или наказании, а список ограничений, которым они должны подчиниться.

1. Решение совета неоспоримо и принимается всеми его участниками.

2. Хранитель вправе вершить правосудие исключительно в своём клане.

3. Убийство одного члена совета другим карается изгнанием в пустоши.

4. Любые разногласия регулируются Э. Креттой и его потомками, как хранителями цитадели и самого совета.

5. Нарушение соглашения карается силой свитка.

Всего несколько строк, связывающие каждого из них по рукам и ногам, извращая желанную власть. Те фантазии, планы и мечты, игравшие в их головах, в мгновение превратились в ничто. Игру, слабо походившую на искомое правление.

– А если я не хочу этому подчиняться? – фыркнул Фатад, отталкивая от себя пергамент.

– Кусочек проводника достанется лишь тем, кто подпишет соглашение, – равнодушно ответил Эдгар, бродя взглядом по присутствующим. – К которому вы же и привели.

Надеяться, что их затронет совесть, было глупо, но Эдгар и не пытался. Он хотел показать, что они своими руками испортили всё, чего так отчаянно желали. И теперь они это получат, но далеко не в том виде, в котором хотели.

Всё или ничего, подчинение или смерть, нет золотой середины – простое правило, с которого стоило начать, не дожидаясь войны.

– Подайте чернила, – выдохнула Этель, одна из зачинщиков, смотря на фамилию «Балмот».

– Разумеется, – ухмыльнулся Эдгар.

Перо опустилось перед каждым на стол, а после, со своего края на середину, Эдгар толкнул кинжал. Утончённое лезвие с серебряной рукоятью и изумрудными винзелями будто смотрело в глаза каждому.

Никто не верил на слово, не собирался надеяться и не был уверен в беспринципности остальных. Нужно было подтверждение. Причём настолько сильное, чтобы в случае нарушения их покарала собственная сила. Её месть не забывалась теми, кто выживал.

– Кровью, – спокойно произнёс Эдгар.

Этель несколько секунд смотрела на кинжал, её грудь равномерно вздымалась, а губы подрагивали. Сглотнув ком, подступивший к горлу, она схватила лезвие и провела им по руке, макая в кровь перо и ставя подпись напротив своей фамилии.

Фатад недовольно фыркнул, отобрал у неё орудие и нажал на центр ладони острием, получив пару капель «чернил». Поставив подпись, он передал кинжал дальше, наблюдая, как его же рана медленно затягивается, в отличие от той, что была у Этель.